Запах его желания в нашем фургоне

Ночной асфальт шуршал под колёсами старого фургона, и весь мир будто сжался до этой тесной кабины, до запаха пота, дешёвого освежителя и его — Рави — одеколона, который въелся в обивку сидений за долгие часы дороги. Монике было двадцать восемь. После развода она вернулась в семейный бизнес по доставке — коробки, оборудование, чужие торжества — и вот сейчас везла свадебный хлам для сестры Рави. Ему было тридцать два. Когда-то он был её лучшим другом, её первой любовью, тем, с кем она впервые узнала, каково это — дрожать от чужого рта на шее. Шесть лет тишины. Шесть лет, в которые она вышла замуж не за того и развелась, а он исчез, словно вырезал её из своей жизни ножом.

Фургон трясся. Моника сидела на пассажирском, колени почти касались его бедра, и каждый раз, когда он переключал передачу, рука проходила так близко, что кожа на её предплечье покрывалась мурашками. Она смотрела на дорогу, но видела другое: ту ночь перед его отъездом. Как он целовал её в подъезде, жадно, почти зло, как шептал «я вернусь», и как она верила — до тех пор, пока письма не иссякли.

— Ты опять молчишь, — сказал Рави хрипло. Голос тот же, только ниже, тяжелее. — Как тогда.

— А ты опять пахнешь так, будто весь день таскал чужие жизни на спине, — ответила она, и это прозвучало резче, чем хотелось. На самом деле запах сводил с ума: соль кожи, немного ванили из дезодоранта, усталость мужчины, который работает руками. Она помнила этот запах на своих простынях.

Он усмехнулся краем рта, не отрывая глаз от трассы. Фонари разрезали тьму редкими вспышками. В кузове за спиной грохотали коробки со стойками для цветов, колонками, белыми чехлами на стулья — всё для чужого счастья его сестры. А между ними висело собственное, недосказанное, гнилое и сладкое одновременно.

Моника достала из сумки бутылку воды, открутила крышку, сделала глоток. Горло пересохло. Она протянула бутылку ему.

— На, пей. Ты с утра почти ничего не пил.

Пальцы встретились. Нет — не встретились. Она, передавая, случайно скользнула ладонью по его бедру, выше колена, по плотной ткани джинсов, и оба замерли. Двигатель ровно гудел. Её рука лежала секунду дольше, чем нужно. Он вдохнул так резко, будто его ударили под дых. Моника медленно убрала ладонь, но тепло его тела уже сидело у неё в костях.

Рави взял бутылку, выпил жадно, не глядя. Потом поставил её между ног и тихо, почти зло выдохнул:

— Я шесть лет нюхал тебя во сне, Моника. Не шутку. Просыпался с стояком и запахом твоих волос в носу — тем, какой был после душа, с яблочным шампунем. Думал только о тебе. О том, как ты стонала, когда я впервые вошёл. О том, какая ты мокрая становилась от одного моего голоса. Я пытался забыть. Не вышло. Ни одна не пахла как ты. Ни одна не смотрела так, будто готова меня сожрать и одновременно спасти.

Её сердце колотилось где-то в горле. Она сжала край сиденья.

— Я тоже, — вырвалось хрипло. — Замуж вышла, думала — заживёт. Не зажило. Трахалась с мужем и представляла тебя. Когда кончала — кусала подушку, чтобы не сказать твоё имя. Никого по-настоящему не смогла. Ты уехал, и всё во мне осталось на паузе. Я боялась, что если позвоню — ты скажешь, что уже другой. А потом стало стыдно. А потом… просто страшно.

Он свернул на обочину раньше, чем она успела договорить. Пустая трасса, редкие кусты, темнота как плотная ткань. Заглушил мотор. В кабине остался только стук их пульса и далёкий шорох ветра.

Рави повернулся. Глаза тёмные, зрачки широкие.

— Я тоже боялся. Что ты ненавидишь. Что я проебал единственное настоящее. — Его рука легла ей на колено. Тяжёлая, горячая. Пальцы слегка сжали. — Скажи сейчас. Хочешь — уедем дальше. Не хочешь… Моника, я сейчас с ума сойду, если не поцелую тебя.

Она не убрала его руку. Наоборот — накрыла своей, провела выше, к внутреннюю сторону бедра.

— Хочу. Здесь. Сейчас. Без игр. Без «а что потом». Просто… возьми меня, Рави. Я твоя. Всегда была.

Он рванул её к себе. Поцелуй вышел яростным, зубы стукнулись, языки сразу глубоко, мокро, голодно. Она застонала ему в рот, забралась на водительское сиденье, ноги по обе стороны его бёдер. Джинсы мешали, куртка мешала. Они рвали одежду: его футболка улетела куда-то на панель, её блузка — с треском пуговиц. Бюстгальтер он расстегнул одной рукой, ладони сразу на груди — сжал, потёр соски большими пальцами, наклонился, взял один в рот, жёстко пососал. Моника выгнулась, вцепилась в его волосы.

— Блядь… Рави…

Она расстегнула ему ширинку, вытащила твёрдый, толстый член — горячий, с влажной головкой. Обхватила пальцами, провела вниз-вверх, размазала смазку. Он рычал сквозь зубы, помогая ей стянуть трусы вместе с джинсами. Она была уже скользкая, голодная. Надела на него — медленно, до упора, пока яйца не коснулись её ягодиц. Оба замерли, лбами соприкоснувшись. Он внутри — полный, пульсирующий, именно тот, кого она помнила и по кому скучала каждой клеточкой.

— Двигай, — хрипло приказал он, держа её за бёдра так сильно, что останутся синяки. — Скачи на мне. Покажи, как скучала.

Моника начала двигаться. Сначала медленно, круговыми, чувствуя, как он растягивает её изнутри. Потом быстрее, жёстче, ударяясь ягодицами о его бёдра. Влажные звуки заполняли кабину. Он целовал её грудь, кусал ключицы, одной рукой направлял её движения, другой гладил между лопаток. Она стонала ему в губы, в шею, кусала его плечо.

— Глубже… да, вот так… блядь, как ты заполняешь…

Он внезапно подхватил её под зад, почти не выходя, развернул и потащил в кузов. Коробки стояли штабелями; он сбросил пару чехлов на пол, уложил её раком на относительно ровную поверхность. Вошёл сразу на всю длину. Моника вскрикнула — от острого удовольствия, от того, как глубоко. Он трахал жёстко, ритмично, держа одной рукой за волосы у самого затылка, оттягивая голову назад, другой — рукой добрался до клитора, тёр кругами в такт толчкам. Коробки скрипели. Её груди качались. Пот стекал по спине.

— Скажи, чья ты, — рычал он ей в ухо, не замедляя.

— Твоя… блядь, только твоя… Рави, я сейчас…

Оргазм накрыл резко: она сжалась вокруг него пульсирующими волнами, закричала его имя громко, почти сорванно, ноги задрожали. Он не остановился — продолжал вбиваться, пока она не стала всхлипывать от сверхчувствительности. Потом вышел, перевернул её на спину лицом к себе, снова вошёл медленно, почти нежно. Миссионерская — лоб ко лбу, глаза в глаза. Он целовал её, пока двигался глубоко, размеренно. Моника обхватила его ногами, пятками вдавливая в себя.

— Я любил тебя всё это время, — прошептал он. — Люблю. Слышишь?

— Люблю, — выдохнула она, и слёзы смешались с потом. — Не останавливайся. Ещё. Хочу чувствовать тебя всю ночь.

Он ускорился снова. Фургон покачивался. Снаружи — пустая ночь и шоссе. Внутри — мокрые тела, сбитое дыхание, запах секса, который уже смешался с его одеколоном и её кожей. Она чувствовала, как снова накатывает, как он твердеет ещё сильнее внутри. Они были далеко от финиша этой дороги — и ещё дальше от того, чтобы наговорить всё, что копилось годами. Но прямо сейчас его член долбил её точно, руки держали крепко, и в глазах Рави горело то же самое дикое, нерешённое желание, которое не давало ей покоя шесть долгих лет.

Он не остановился. Толчки стали глубже, жёстче — Моника вцеплялась в его плечи, ногти оставляли красные полосы, а внутри неё всё ещё пульсировало после первого оргазма. Рави смотрел ей прямо в глаза, лоб в лоб, дыхание горячее и рваное.

— Ещё… блядь, Моника, ещё раз… — прохрипел он и ускорился. Фургон качался сильнее, коробки с чехлами скрипели, а запах их смешанного пота и смазки уже плотно осел в воздухе кузова. Она подняла бёдра навстречу, пятками давя ему в поясницу, заставляя входить до самого конца. Каждый раз, когда головка упиралась в ту точку глубоко внутри, у неё вырывался короткий всхлип.

— Рави… я… снова… — голос сорвался. Он сунул руку между ними, пальцы быстро нашли набухший клитор, потёрли жёсткими кругами в такт. Второй оргазм накрыл её волной — она сжалась вокруг члена так сильно, что он застонал сквозь зубы, но не кончил. Выдержал. Продолжал двигаться сквозь её спазмы, пока она не обмякла, дрожа.

Он вышел, перевернул её на бок, лёг сзади, прижал грудью к спине. Вошёл снова — одним плавным движением. Ложка. Одна рука обхватила её грудь, пальцы сжали сосок, вторая — скользнула вниз, раздвинула складки и снова принялась ласкать. Моника выгнулась, толкаясь задницей ему навстречу.

— Ты такая мокрая… вся течёшь на меня… — шептал он в затылок, кусая кожу. — Шесть лет я дрочил, вспоминая, как ты сжимаешься. Как стонешь моё имя. Никто больше так не стонал.

— Потому что… только ты… — выдохнула она. — Трахай… не останавливайся. Хочу, чтобы ты кончил во мне. Хочу чувствовать, как ты кончаешь.

Он рыкнул, перекатился на спину, утянул её сверху. Моника села верхом, медленно опустилась до основания. Руки упёрла ему в грудь, начала качаться — сначала кругами, потом вверх-вниз, жёстко, с мокрым шлёпаньем. Груди качались перед его лицом; он поймал одну ртом, сосал жадно, прикусывая. Вторая рука шлёпнула её по ягодице — звонко, оставляя след.

— Скачи. Быстрее. Покажи, чья ты.

Она ускорилась. Волосы липли к мокрому лбу, дыхание сбилось. Внутри всё горело от трения, от того, как толстый ствол растягивал её снова и снова. Рави держал её за бёдра, помогая, подбрасывая снизу. В какой-то момент он сел, обхватил её, прижал крепко — и они двигались уже вместе, короткими глубокими толчками, лицами почти вплотную.

— Я люблю тебя, — повторил он, уже не шёпотом. — Не «любил». Люблю. Прямо сейчас. И завтра. И когда мы доедем.

Моника поцеловала его — глубоко, с языком, со стоном прямо в рот. Кончила третий раз почти сразу после этих слов: волны прошлись по всему телу, она затряслась, сжалась, и в этот раз он не сдержался. Рыкнул её имя, впился пальцами в ягодицы и кончил — горячими толчками глубоко внутрь, заполняя. Она чувствовала каждую пульсацию, каждую струю. Не отпускала. Крутила бёдрами, выжимая из него всё до последней капли, пока он не застонал от сверхчувствительности.

Они рухнули на скомканные чехлы, всё ещё соединённые. Он медленно выскользнул, семя потекло по её бедру. Рави провёл пальцами, собрал немного и втёр обратно, в её разгорячённые складки — собственнически, почти нежно.

— Блядь… — выдохнул он. — Как будто никогда и не уезжал.

Моника лежала, глядя в потолок кузова, где тускло светил фонарик, который он включил где-то посреди. Грудь тяжело вздымалась. Тело ныло приятной усталостью, между ног пульсировало. Она повернула голову, коснулась губами его плеча.

— Не уезжай больше. Не пропадай. Я не переживу второй раз.

Он обнял её крепче, провёл ладонью по влажной спине, вниз к ягодицам, сжал.

— Не уеду. Но… — голос стал ниже, задумчивый, уже с новой жадностью. — Эта свадьба сестры. После неё. Мы довезём всё, я отработаю день, а ночью… ты останешься. Не в гостинице. У меня. В моей квартире. Я уже представляю: раздену тебя медленно у двери, поставлю на колени прямо в коридоре, трахну рот, пока ты не попросишь ещё. Потом на кровати — долго. Без спешки. Заставлю кончить языком, пальцами, членом. Сколько раз захочешь. А утром… — он усмехнулся в её волосы, — утром отвезу завтрак в постель и трахну снова, пока кофе не остынет.

Моника хихикнула хрипло, но внутри всё сжалось от возбуждения заново. Она провела ладонью по его животу, вниз, обхватила ещё полутвёрдый член, покрытый их общими соками. Медленно провела вверх-вниз.

— А если я не смогу ждать до после свадьбы? — прошептала. — Если прямо сейчас захочу ещё?

Он перевернул её снова на спину, накрыл собой. Член уже твердел под её пальцами.

— Тогда я трахну тебя ещё раз прямо здесь. Потом ещё. Пока не рассветёт. А план… — он вошёл медленно, до конца, глядя ей в глаза, — план остаётся. После свадьбы — ты моя на всю ночь. И на следующие. Я уже думаю, как уложу тебя на кухонный стол, раздвину ноги и буду лизать, пока не закричишь. Как привяжу тебе руки шарфом и буду дразнить, пока не взмолишься. Как кончу тебе на грудь и размажу. И как потом поведу тебя в душ… и возьму ещё раз под струями.

Моника застонала, обхватывая его ногами. Он начал двигаться — медленно сначала, глубоко, почти ласково, но с каждым толчком жёстче. Кузов снова заскрипел. Она царапала его спину, целовала солёную кожу шеи, шептала «ещё» и «глубже» и «я твоя».

Четвёртый оргазм пришёл медленнее, нарастая волнами. Он держал её за запястья над головой, вбивался ровно и сильно, и когда она сжалась, кончил следом — снова внутрь, с низким рыком. После они лежали переплетённые, мокрые, тяжёлые. Он не вышел сразу. Оставался внутри, медленно качая бёдрами, будто не мог надышаться ею.

— Слушай, — сказал он позже, когда дыхание выровнялось. Голос уже спокойнее, но глаза блестели тем же голодом. — После того, как сдадим весь этот хлам сестре… я скажу, что фургон нужно проверить. Что-то с двигателем. Мы заедем ко мне «на час». А останемся до утра. Я уже вижу, как ты сидишь на моей кухне голая, пьёшь кофе, а я стою на коленях и трахаю тебя языком. Потом отвезу на работу, если надо. Или возьму отгул. И мы проведём день в постели. Я хочу услышать, как ты кончаешь без этих коробок вокруг. Хочу твой запах на моих простынях. Навсегда.

Моника улыбнулась, усталая, счастливая, всё ещё чувствуя его внутри — тёплого, своего. Провела пальцами по его щеке.

— Тогда вези. Куда скажешь. Я с тобой. Но сначала… — она слегка двинула бёдрами, и он снова дернулся внутри, — сначала доделай то, что начал. Ещё разок. Пока ночь наша.

Он усмехнулся, перевернул её раком снова, вошёл одним толчком. Руки на бёдрах, ритм сразу жёсткий, собственнический. Моника упёрлась локтями в чехлы, стонала в такт, а в голове уже крутилось то, что он наобещал: его квартира, стол, шарф, утро с кофе и его ртом между ног. План был простым и жадным. Она уже предвкушала, как после свадьбы скажет сестре «мы задержимся», как закроет за собой его дверь, как рухнет на колени именно так, как он описал.

Рави трахал её сильно, низко рыча комплименты и грязь — «какая узкая», «как течёшь», «моя», «только моя». Она кончила ещё раз под его пальцами на клиторе, а он — следом, глубоко, до дрожи. Когда наконец вышел, сел, притянул её к груди. За окном уже серело. Фургон пах сексом, ими, будущим.

— После свадьбы, — повторил он тихо, целуя её висок, уже составляя в уме маршрут, время, как именно разденет её у порога. — И потом ещё. Сколько угодно ночей. Я больше не отпущу.

Моника закрыла глаза, уткнувшись в него. Тело ныло, внутри тепло и мокро от него. И она уже тоже думала о следующей ночи — о том, как он выполнит каждый пункт своего плана, и как она добавит свои.