Лето у озера: когда твои губы наконец нашли меня

Анна приехала к лесному озеру в конце июня, когда жара уже стояла плотная, тяжёлая, пахнущая хвоей и тёплой водой. Тридцать два года, успешная художница с парой персональных выставок за плечами, она сняла крошечный домик на всё лето — чтобы писать, молчать и не отвечать на звонки. С утра она выносила мольберт к воде, размазывала ультрамарин и охру, ловила блики. На третий день, возвращаясь с этюда, увидела у причала знакомую фигуру.

Марина. Двадцать девять, гибкая, загорелая, с короткой стрижкой, которая expозила шею. Инструктор йоги, которая когда-то, лет десять назад, жила с Анной в одном дворе и они целовались за сараем, пьяные от чужого вина и собственной смелости. Потом разъехались. Сейчас Марина стояла босиком на мостках, разматывала коврик, и улыбнулась так, будто ничего и не прошло.

— Анна? Ты серьёзно здесь?

— Серьёзно. А ты?

— Отпуск. Решила, что озеро лучше любой студии.

Они обнялись. Тела вспомнили друг друга быстрее голов. Руки Марины легли на талию Анны чуть ниже, чем положено подругам, пальцы чуть дольше задержались. Анна почувствовала, как под тонкой майкой у Марины твёрдые соски, и отвернулась, будто от солнца. С того дня напряжение висело между ними густым, сладким дымом. Завтракали вместе, ходили купаться, болтали до поздна. Марина намеренно провоцировала: когда снимала футболку, медленно проводила ладонью по животу, ловила взгляд Анны на бёдрах. Анна в ответ рисовала её — сначала с одеждой, потом без. Показывала наброски вечером у костра, и Марина, глядя на свои собственные обнажённые линии, кусала губу и говорила тихо:

— Ты всё ещё смотришь так же. Жадно.

— А ты всё ещё даёшь смотреть.

Они флиртовали открыто, но ни одна не делала шага. Анна ловила себя на том, что рисует не пейзаж, а то, как ткань обтягивает зад Марины, когда та наклоняется. Марина, делая асаны на берегу, специально задерживалась в позах, где открывался взгляд между ног, и потом подмигивала.

Вечерние купания голышом стали ритуалом. Вода озера тёплая, как рот. Они входили медленно, плескались, потом выходили и вставали у костра. Марина брала полотенце и вытиралась нарочито медленно — проводила тканью по груди, задерживалась на сосках, спускалась к животу, раздвигала ноги чуть шире, чем нужно, и вытирала внутреннюю сторону бёдер, глядя Анне прямо в глаза. Капли стекали по лобку, блестели. Анна стояла напротив, голая, с мокрыми волосами на плечах, и чувствовала, как между ног становится мокро совсем не от озера.

— Рисуй меня так, — сказала Марина однажды, когда огонь уже потрескивал. — Прямо сейчас.

Анна взяла блокнот. Уголь скользил по бумаге, ловил изгиб талии, тяжёлую мягкость груди, тёмную линию лобка. Марина позировала, стоя, потом села, раздвинула колени. Анна рисовала складки, влажный блеск, и пальцы у неё дрожали.

— Хочешь посмотреть, что получилось?

Марина подошла вплотную, взяла лист. Их бёдра почти касались. Запах дыма, озера и женского тела смешался.

— Я хочу попробовать вкус Анны, — сказала Марина прямо, низко. — Давно. Прямо сейчас. Не могу больше.

Анна выдохнула, как после долгой задержки дыхания.

— Тогда бери. Я тоже хочу твою. Всю. Хочу вылизать тебя до дрожи.

Они поцеловались. Рты открылись сразу, жадно. Языки встретились мокрые, горячие. Руки пошли по мокрым от озёрной воды телам — Анна сжала зад Марины, вдавила её в себя, почувствовала, как твердые соски трутся о её грудь. Марина застонала в поцелуй, провела ладонью между ног Анны, нащупала уже скользкую щель, провела пальцем и прошептала:

— Господи, ты уже такая…

Они спустились ближе к воде, к большому тёплому валуну, который ещё держал дневной жар. Анна развернула Марину спиной к камню, прижала. Поцеловала шею, ключицы, потом опустилась к груди. Взяла твёрдый сосок в рот, пососала, прикусила зубами — не сильно, но достаточно, чтобы Марина выгнулась и вцепилась пальцами в её волосы.

— Да… сильнее…

Анна облизала оба соска, оставляя их блестящими, потом спустилась ниже. Встала на колени на мягкой траве. Раздвинула Марине ноги широко, устроила одну стопу на камень. Перед лицом — мокрая, припухшая киска, с капельками воды и уже густой смазки. Анна вдохнула запах, провела языком снизу вверх, медленно, всей плоскостью. Марина сразу дёрнулась.

— Блядь… Анна…

Анна лизала глубоко, раздвигая губы пальцами, вбирая клитор в рот, посасывая. Ввела два пальца сразу — Марина была настолько мокрой, что вошли легко, с мокрым звуком. Анна трахала её пальцами ритмично, изгибая, доставая до того места внутри, от которого Марина начала всхлипывать и толкаться бёдрами в её лицо. Язык не отрывался от клитора — круги, давление, лёгкие покусывания. Марина держалась за плечи Анны, ноги дрожали.

— Не останавливайся… я сейчас…

Анна ускорила пальцы, добавила третий, лизала жадно, громко, слюна и смазка стекали по подбородку. Марина кончила с громким, сорванным криком, сжимаясь вокруг пальцев пульсирующими волнами, заливая ладонь Анны. Тело билось о валун, бёдра пытались сомкнуться, но Анна держала их открытыми и долизала до последней судороги.

Марина сползла, тяжело дыша, потом резко потянула Анну вверх, поцеловала её в губы, облизывая свой собственный вкус.

— Теперь ты. На плед. Раком.

Они расстелили старый плед прямо на траве у костра. Анна встала на четвереньки, прогнулась, зад высоко. Марина опустилась сзади, шлёпнула ладонью по ягодице — звонко, оставляя след. Анна всхлипнула от удовольствия. Марина шлёпнула ещё раз, сильнее, потом раздвинула половинки и лизнула длинно, от клитора до ануса. Язык жёсткий, настойчивый. Она трахала Анну языком, вталкивая его внутрь, потом добавляла пальцы — два, потом три — и лизала клитор сзади, шлёпая свободной рукой по заднице в такт.

— Какая ты узкая… и мокрая… я тебя вылижу всю, пока не закричишь.

Анна толкалась назад, на язык и пальцы, волосы падали на лицо, стоны становились громче. Марина кусала внутреннюю сторону бедра, снова шлёпала, вгоняла пальцы глубже, изогнув, и одновременно сильно тёрла клитор большим пальцем другой руки. Жар нарастал быстро, от костра, от языка, от того, как Марина говорила прямо в её киску:

— Кончай мне на язык. Давай. Я хочу чувствовать, как ты пульсируешь.

Анна кончила сильно, дрожа всем телом, выкрикивая имя Марины, сжимаясь вокруг пальцев, бёдра ходили ходуном. Марина не отстранялась, продолжала лизать медленно, собирая всё, пока Анна не рухнула лицом в плед, всё ещё подрагивая.

Они лежали рядом, мокрые, пахнущие сексом и дымом. Марина провела пальцем по губам Анны, дала облизать.

— Это только начало, — тихо сказала она. — Я ещё не насытилась. Хочу тебя утром. И днём. И когда ты будешь рисовать меня снова.

Анна повернулась, поцеловала её медленно, уже не так жадно, но глубже.

— Тогда не уезжай. Останься. Я хочу вылизать тебя ещё раз — медленнее. Хочу, чтобы ты села мне на лицо у мольберта.

Марина улыбнулась в темноте, притянула её ближе. Между ними снова нарастало тепло — не то, что уже случилось, а то, что ещё только собиралось. Костёр потрескивал, озеро шуршало, и обе знали: ночь ещё длинная, и они далеко не закончили.

Они не уснули. Костёр ещё жил, угли краснели, озеро дышало тёплой темнотой, а между ними снова поднималось то самое — густое, ненасытное. Марина села верхом на бёдра Анны, прижалась мокрой киской к низу её живота, провела ладонями по груди и сказала хрипло:

— Хочу, чтобы ты легла. И не двигалась, пока я не разрешу.

Анна кивнула. Сердце стучало в горле. Она легла на спину, раскинула руки. Марина наклонилась, поцеловала её в рот — медленно, глубоко, языком до самой глотки, — потом спустилась ниже. Губы коснулись шеи, ключиц, прошли между грудей. Марина взяла одну грудь в ладонь, сжала, обвела сосок языком, прикусила. Анна выгнулась.

— Сильнее, — прошептала она. — Не бойся.

Марина прикусила сильнее, засосала, оставляя тёмный след, одновременно сжимая вторую грудь. Потом спустилась ниже — к животу, к лобку, раздвинула бёдра Анны руками и просто смотрела. В свете углей всё блестело: припухшие губы, клитор, тонкая ниточка смазки, стекающая к анусу.

— Какая ты разъебанная уже, — проговорила Марина почти нежно. — И всё равно хочу ещё.

Она легла между ног Анны лицом вниз и начала вылизывать медленно. Не как раньше — жадно и быстро. Теперь каждая линия языка была нарочитой: снизу вверх по щели, вокруг клитора кругами, потом плоскостью прижалась и вибрировала. Анна схватилась за плед, пальцы побелели. Марина ввела два пальца, сразу изогнула их, нашла то самое место и начала трахать — коротко, сильно, при этом не отрывая рта от клитора. Слюна и смазка хлюпали. Анна стонала уже без стеснения, бёдра дёргались навстречу.

— Марина… блядь… ещё…

Марина добавила третий палец, растянула её, лизнула ещё глубже, потом внезапно вынула пальцы и поднялась. Анна ахнула от пустоты. Марина повернулась, легла сверху в шестьдесят девять — тяжёлая, горячая, опустилась киской прямо на лицо Анны.

— Вылизывай. Как обещала. Я хочу сесть тебе на рот до конца.

Анна обхватила её бёдра, притянула ближе. Мокрая, густая, пахнущая сексом и озером киска закрыла ей рот и нос. Она лизала жадно, широко, язык нырял внутрь, клитор тёрся о верхнюю губу. Марина сверху тоже не молчала — снова впилась ртом в Анну, теперь ещё грубее: сосала клитор, шлёпала ладонью по ягодице, вталкивала язык в щель. Они качались друг на друге, мокрые, скользкие, стоны глушили друг друга.

Анна чувствовала, как Марина дрожит бёдрами над её лицом, как сжимается, когда язык попадает точно. Сама она уже снова на грани. Марина оторвалась на секунду, проговорила прямо в её киску:

— Кончай. Прямо сейчас. Я тоже.

Анна кончила первой — резко, с длинным стоном в мокрую плоть, тело выгнулось дугой, пальцы впились в зад Марины. Волна прошлась по ней, и в этот же миг Марина тоже сжала бёдра вокруг её головы, залила ей рот, бёдра ходили, она кончала громко, почти рыча, тёрлась о лицо Анны до последней пульсации.

Они сползли друг с друга. Дышали тяжело. Марина перевернулась, легла рядом, провела пальцем по мокрым губам Анны, дала облизать.

— Ещё не конец, — сказала она. — Я хочу пальцы. Глубже. И хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза, когда будешь кончать.

Анна кивнула. Села, притянула Марину к себе. Они сели лицом к лицу, ноги переплелись. Анна провела рукой между ног Марины, нашла уже совсем размягчённую, открытую киску, ввела сразу три пальца. Марина выдохнула, прижалась лбом к её лбу. Анна трахала её медленно, глубоко, большим пальцем кружила по клитору. Марина в ответ вставила пальцы Анне — два, потом три, — и они двигались в одном ритме, глядя друг другу в глаза, мокрые лбы соприкасались, дыхание смешивалось.

— Я всё детство представляла это, — прошептала Марина. — За сараем… а потом годы. А сейчас ты здесь. Мокрая. Моя.

— Твоя, — ответила Анна и поцеловала её. — Только не останавливайся.

Ритм ускорился. Хлюпанье, шлёпки кожи о кожу, запах. Марина прикусила ей нижнюю губу, Анна изогнула пальцы сильнее. Они кончили почти вместе — Марина первой, с дрожью и тихим «анна, блядь, анна», Анна следом, сжимаясь вокруг пальцев, уткнувшись лицом в шею Марины.

Потом ещё раз. Уже ближе к утру, когда костёр почти умер. Марина поставила Анну на четвереньки снова, но теперь легла под неё на спину, головой между ног, и вылизывала снизу, simultaneous вгоняя пальцы, а свободной рукой шлёпала по заднице — раз, другой, оставляя жгучие следы. Анна упёрлась руками в землю, прогнулась, отдавалась. Голос срывался.

— Жёстче… да… вылижи меня всю…

Марина слушалась. Язык, пальцы, шлепки. Когда Анна кончила в третий раз, у неё уже дрожали колени, перед глазами плыло. Она рухнула, перевернулась, притянула Марину сверху и вылизала её до новой судороги — медленно, почти жестоко настойчиво, пока Марина не закричала и не оттолкнула её голову ладонью, слишком чувствительная.

Они лежали молча. Небо светлело серым. Озеро было гладким. Плед пропах потом, дымом и ими.

Марина провела пальцем по внутренней стороне бедра Анны, где ещё блестело.

— Останусь, — сказала она тихо. — Как ты просила. На неделю. На две. Пока не надоест рисовать мою киску.

Анна улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Она смотрела в светлеющее небо, чувствовала, как остывает тело, как между ног всё ещё пульсирует сладкая боль. Внутри поднималось что-то другое — не жар, а холодная тонкая струна.

Она вдруг ясно представила осень. Пустой домик. Мольберт у стены. Звонки, на которые снова не хочется отвечать. И Марину — уже не здесь, а где-то в городе, в студии йоги, с другими телами, другими «останься». Или себя — снова одну, с этюдами, которые никто не смотрит так жадно.

— А если надоест? — спросила Анна почти шёпотом.

Марина повернула голову.

— Что?

— Если через две недели ты скажешь: было жарко, но хватит. И уедешь. А я останусь здесь с этими набросками и запахом, который уже не вернуть.

Марина молчала дольше, чем нужно. Потом села, обхватила колени руками. На шее у неё темнел след от губ Анны. Между бёдер ещё блестело.

— Я не обещаю вечность, Анна. Я обещаю сейчас. И утро. И то, что я хочу тебя снова через час.

Анна кивнула. Но в груди что-то сжалось неправильно. Секс был идеальным — мокрым, громким, взаимным до дрожи. Они вылизали друг друга так, как десять лет мечтали. А всё равно сидело в горле неприятное: будто они только что стащили что-то чужое и теперь ждут, когда заметят пропажу.

Она села тоже, накинула на плечи остывшую майку. Костёр окончательно умер. Марина протянула руку, коснулась её пальцев — легко, почти осторожно.

— Ты жалеешь?

Анна покачала головой. Потом всё-таки сказала правду:

— Не жалею. Но боюсь, что утром пойму: это было слишком хорошо, чтобы не развалиться. И я уже сейчас чувствую трещину. Где-то здесь.

Она коснулась груди.

Марина ничего не ответила. Просто придвинулась ближе, положила голову ей на плечо. Молчание растянулось. Озеро шуршало. Где-то кричала птица. Анна смотрела на воду и думала, что губы Марины наконец нашли её — и всё равно, вот оно, это странное послевкусие, будто после самого сладкого вина во рту остаётся горечь, которую ничем не запить.

Они сидели так, пока не стало совсем светло. Никто не вставал. Никто не предлагал ещё раз. Между ними лежало всё, что случилось, — и тихое, липкое сомнение, что этого окажется недостаточно, или слишком много, или просто ненадолго. И Анна, художница, тридцать два года, впервые за лето не хотела ничего рисовать.