После закрытия: когда её губы сделали нас настоящими

Кафе уже пахло только тёплым деревом, лимонным средством и остатками кофе. Вывеска погасла, стулья стояли ножками вверх, и в зале было так тихо, что Тамара слышала, как Франческа проводит тряпкой по стойке — медленно, слишком медленно для уборки.

Тамаре было двадцать восемь. Своё маленькое кафе она держала третий год и привыкла, что после закрытия всё делается быстро, без лишних слов и без лишних взглядов. Тёмные волосы она собрала в тугой узел, рубашка застёгнута до горла, фартук снят и аккуратно повешен. Строгость ей шла: ровная спина, узкие губы, спокойные руки. Только сегодня спокойствия не было. Уже полгода его не было, стоило Франческе остаться в зале дольше, чем нужно.

Франческе было двадцать четыре. Официантка, взрослая, с собственными сменами, чаевыми и этой привычкой смотреть прямо, когда начальница делает вид, что не замечает. Она вытирала стойку у самого края, там, где Тамара пересчитывала кассу. Ближе, чем следовало. Локоть почти касался локтя.

— Сдача сошлась, — сказала Тамара, не поднимая глаз. Голос вышел ниже, чем она хотела.

— Я и не сомневалась, — ответила Франческа. — Ты никогда не ошибаешься. Почти.

Тамара всё-таки посмотрела. Франческа стояла боком, фартук завязан на талии, юбка чуть задралась от того, как она тянулась через стойку. Не неприлично. Почти. Но Тамара уже знала эту линию бедра, этот изгиб, который мелькал весь вечер между столиками. Знала и злилась на себя за то, что знает.

Полгода. С того дня, когда Франческа пришла на собеседование уже не девочкой с улицы, а женщиной с твёрдым рукопожатием и спокойным «я умею держать зал». С того дня, когда случайно задела её пальцы, передавая меню, и обе сделали вид, что ничего не произошло. Потом были взгляды через паровую кофемашину. Случайные касания у полки с чашками. Шутки, которые можно было принять за работу, если очень хотеть соврать себе.

— Ты можешь идти, — сказала Тамара. — Я домою.

— Не хочу, чтобы ты оставалась одна. — Франческа улыбнулась уголком губ. — И у меня всё равно нет сил тащиться домой, пока тут ещё пахнет твоим кофе.

— Это не мой кофе. Это кофе заведения.

— Врёшь.

Тамара закрыла кассу резче, чем нужно. Монета звякнула. Франческа не отступила. Наоборот, обошла стойку и встала рядом, так близко, что Тамара почувствовала тепло её кожи и тонкий запах — не духи, а мыло и чуть-чуть пота после долгой смены. Взрослая женщина. Двадцать четыре. И смотрит так, будто давно решила, чем этот вечер закончится, и только ждёт, когда строгая хозяйка перестанет притворяться.

— Пол вымыт, — сказала Франческа тихо. — Столы тоже. Осталась стойка. И ты.

Тамара сглотнула. Во рту пересохло.

— Не начинай.

— Я ещё ничего не начала. — Франческа провела пальцем по краю стойки, медленно, от кассы к тому месту, где стояла Тамара. — Но ты весь вечер смотрела на мой рот. Я заметила. И вчера. И в прошлый четверг, когда я наклонилась за упавшей вилкой, а ты так и не отвернулась.

— Франческа.

— Тамара.

Имя прозвучало не как обращение к начальнице. Как вызов.

Франческа не ушла. Она взяла чистую тряпку, обошла стойку с другой стороны и нарочно наклонилась — низко, медленно, будто на полу что-то блестело. Юбка задралась. Под ней были простые чёрные трусики, тонкие, и Тамара увидела, как ткань обтягивает её. Франческа не спешила выпрямляться. Она водила тряпкой по дереву у самых своих ступней, спина выгнута, задница поднята, и каждым движением говорила: смотри. Я взрослая. Я хочу. Я даю тебе это увидеть.

Тамара выдохнула сквозь зубы.

— Встань.

— Сейчас. — Франческа повернула голову, глядя снизу вверх. Глаза тёмные, наглые, мокрые от желания, которое она больше не прятала. — Или подойди и поставь меня сама. Ты же любишь, когда всё по-твоему.

Этого хватило.

Тамара обошла стойку в два шага, схватила Франческу за талию и рывком выпрямила, прижав животом к дереву. Франческа ахнула — не от страха, от того, как сильно её держат. Ладони Тамары легли на её бёдра, большие пальцы впились в мягкое. Они стояли так близко, что груди касались через рубашки, и обе дышали уже не ровно.

— Ты специально, — сказала Тамара ей в губы. — Полгода. Эти наклоны. Эти взгляды. Ты меня доводишь.

— Да. — Франческа не отводила глаз. — И ты меня тоже. Каждый раз, когда говоришь моё имя так, будто ругаешь, а на самом деле хочешь заткнуть мне рот своим. Я с ума схожу по тебе. С того месяца, как вышла на смены. Мне двадцать четыре, Тамара, я не ребёнок и не дура. Я хочу тебя. Давно. Скажи, что ты тоже.

Тамара смотрела ей в глаза и чувствовала, как внутри рвётся последняя верёвка. Строгость, работа, страх испортить кафе, страх испортить её. Всё это стало меньше, чем жар между ног и этот открытый, голодный рот.

— Хочу, — сказала она. — Хочу тебя. Сейчас. Если ты правда готова — скажи ещё раз.

— Хочу. — Франческа подалась вперёд, губы почти коснулись. — Трахни меня. Я согласна. Я прошу.

Тамара поцеловала её.

Не осторожно. Жёстко, сразу глубоко, языком, как будто наказывала за полгода молчания и одновременно просила прощения. Франческа ответила так же — руками в волосы, распуская узел, ногтями по затылку, стоном прямо в рот. Поцелуй был мокрым, злым, сладким. Зубы стукнулись, кто-то прикусил губу, и обе только сильнее прижались. Тамара чувствовала, как Франческа дрожит и одновременно толкается бёдрами вперёд, ища давления.

— Давно, — выдохнула Франческа, когда они на секунду оторвались. Слюна блестела на нижней губе. — Я трогала себя в душе и думала, как ты смотришь. Думала, что ты строгая и никогда не…

— Заткнись и целуй.

Они снова впились друг в друга. Руки уже не слушались приличий. Тамара задрала ей юбку, сжала голую кожу ягодиц, провела пальцами по кромке трусиков и почувствовала, какие они влажные. Франческа всхлипнула ей в рот и сама расстегнула Тамаре рубашку, пуговицы прыгали, ладонь легла на грудь, сжала сосок через лифчик.

— На стойку, — сказала Тамара. Голос сел. — Сейчас. Я больше не могу ждать.

Она подхватила Франческу под бёдра. Та обхватила её ногами на мгновение, потом Тамара усадила её на полированное дерево барной стойки, туда, где днём стояли чашки. Юбка задралась до пояса. Франческа развела колени сама, широко, без стыда, и посмотрела сверху вниз — раскрасневшаяся, губы опухшие от поцелуя, грудь ходит ходуном.

— Смотри, — прошептала она. — Я уже мокрая. Из-за тебя.

Тамара не стала отвечать словами. Она сдёрнула трусики вниз, через колени, через щиколотки, бросила их на пол. Перед ней была киска Франчески — взрослая, тёмные волосы коротко подстрижены, губы уже блестели, клитор припух. Запах ударил в нос, густой, женский, и у Тамары свело низ живота так сильно, что она чуть не застонала первая.

Она грубо раздвинула ей ноги ещё шире, ладонями по внутренней стороне бёдер, и прижалась ртом.

Первое касание языка было жадным. Тамара лизнула от самого входа вверх, собрала влагу, и Франческа вскрикнула, вцепившись в край стойки. Вкус был солёный и сладкий одновременно. Тамара не дразнила. Она ела её — широкими мазками, потом точечно, кругами вокруг клитора, потом снова вниз, засовывая язык внутрь так глубоко, как получалось. Франческа мокла всё сильнее. Соки текли Тамаре на подбородок, на стойку, и она только прижималась крепче, носом в мягкие волоски, губами к набухшему бугорку.

— Блядь… Тамара… вот так… не останавливайся…

Тамара обхватила губами клитор и пососала, одновременно вгоняя два пальца в тугую, горячую дырочку. Франческа выгнулась, каблуки стукнули о дерево. Пальцы входили легко — она была готова, стенки сжимались, тянули внутрь. Тамара трахала её пальцами и лизала одновременно, грубо, в том ритме, который сама задавала: глубоко, вынуть почти до конца, снова до костяшек, язык не отпускает клитор.

— Пожалуйста, — Франческа уже не говорила, она умоляла, голова запрокинута, волосы липли к шее. — Пожалуйста, ещё, жёстче, я сейчас… я так хотела твой рот, я думала об этом на каждой смене, когда ты стояла за стойкой и командовала… лижи меня, хозяйка, лижи свою официантку, я твоя, я кончу тебе на язык…

Тамара зарычала ей в киску и ускорилась. Пальцы сгибались, искали то место внутри, язык бился по клитору быстро и мокро. Франческа дрожала всем телом, бёдра пытались сжаться, но Тамара держала их разведёнными, не давая сбежать от удовольствия. Стойка скрипела. Где-то с краю упала ложка и звякнула об пол, и ни одной из них не было до этого дела.

— Я… я сейчас… Тамара, я…

Она не дала ей кончить до конца на стойке. Вынула пальцы, оторвалась от мокрой киски — Франческа взвыла от потери — и стащила её вниз, на пол, на ещё тёплый после уборки кафель.

— На четвереньки, — приказала Тамара. — Сейчас. Хочу тебя сзади.

Франческа послушалась сразу, жадно, опустилась на колени и ладони, юбка так и осталась на поясе, задница поднята, киска открыта, блестит, с внутренней стороны бедра стекает тонкая ниточка. Она оглянулась через плечо. Глаза шальные.

— Да. Так. Возьми меня.

Тамара встала на колени позади, одной рукой сжала её ягодицу, оттянула, и снова прижалась ртом — теперь сзади, лижет снизу вверх, язык скользит по мокрым губам, по дырочке, по тому чувствительному месту между. Франческа уткнулась лбом в предплечье и стонала уже без слов, только «да» и «ещё» и имя. Тамара вылизывала её жадно, пачкая лицо, и одновременно вогнала в неё три пальца. Растянуло. Франческа вскрикнула и подалась назад, насаживаясь сама.

— Тише, — выдохнула Тамара ей в кожу. — Или не тише. Кричи. Кафе закрыто. Ты моя сейчас.

Она трахала её пальцами сзади, глубоко и ритмично, а языком не отпускала — лизала клитор снизу, как могла достать, иногда поднимаясь выше и проводя мокрым языком по всей щели. Франческа качалась навстречу, задница шлёпала о ладонь, пальцы входили с влажным звуком, который в пустом зале казался неприлично громким. Тамара чувствовала, как стенки начинают дрожать, сжиматься чаще, как Франческа теряет ритм и просто трётся, умоляет телом.

— Кончи, — сказала Тамара и прикусила её ягодицу, не до крови, до метки. — Кончи на мои пальцы. Я хочу чувствовать.

Франческа сломалась. Оргазм прошёл по ней волной — она вскрикнула, киска сжалась вокруг пальцев так сильно, что Тамара едва двигала ими, соки хлынули на ладонь, на запястье, на пол. Франческа дрожала, повторяла её имя, толкалась назад ещё несколько раз, пока спазмы не стали реже, и потом обмякла, опираясь на локти, дыша так, будто пробежала лестницу на пятый этаж.

Тамара медленно вынула пальцы. Они блестели. Она провела ими по её бедру, оставляя след, и поцеловала поясницу — единственная нежность в этой грубости.

— Теперь ты, — прошептала Франческа. Голос сел, но в нём не было усталости, только новый голод. — Я хочу твой вкус. Встань. Или сядь. Только дай мне.

Она развернулась, всё ещё дрожа, и опустилась на колени перед Тамарой. Руки сами потянулись к её брюкам — пуговица, молния, ткань вниз вместе с бельём. Тамара была мокрой насквозь. Тёмные волосы, полные губы, клитор торчит, и запах такой же голодный, как взгляд, которым она смотрела сверху.

Франческа не стала церемониться. Она вжалась лицом между её ног, обхватила бёдра и лизнула сразу широко, от входа до клитора, собирая всё. Тамара вскрикнула — коротко, зло, — и вцепилась ей в волосы. Не отталкивая. Притягивая ближе.

— Вот так, — выдохнула она. — Языком. Глубже. Ты же хотела. Так лижи.

Франческа лизала страстно, неаккуратно, как будто пила. Язык кружил вокруг клитора, потом засасывала его губами, отпускала, снова лизала длинными мазками, запускала кончик внутрь и стонала от вкуса прямо ей в киску. Тамара держала её за волосы, направляла, слегка тянула, заставляя не отрываться. Бёдра сами подавались вперёд. Она смотрела вниз — на официантку на коленях, на распухшие губы, на слюну и свои соки на подбородке — и чувствовала, как внутри стягивается тугой узел.

— Хорошая, — прошептала Тамара, и в этом слове было всё: власть, нежность, полгода молчания. — Моя хорошая. Не останавливайся. Я близко. Хочу кончить тебе на язык. Держи рот открытым.

Франческа подчинилась с жадностью. Она прижалась губами к клитору и работала языком быстро, двумя пальцами другой руки входя в Тамару, трахая её в том же ритме, в каком минуту назад трахали её саму. Тамара стиснула её волосы сильнее, почти до боли, которую Франческа только приветствовала стоном. Ноги дрожали. Стойка за спиной была тёплой опорой, пол холодным под коленями, и всё это не имело значения рядом с горячим ртом.

Оргазм ударил резко. Тамара выгнулась, прижала лицо Франчески к себе и кончила ей на язык — длинно, с хриплым стоном, бёдра дёргались, киска пульсировала, смазка текла Франческе в рот и по подбородку. Франческа не отстранилась. Она пила, лизала сквозь спазмы, глотала, пока Тамара не ослабила хватку и не выдохнула её имя так, будто оно наконец стало разрешённым.

Несколько секунд они только дышали. Потом Тамара не отвалилась в изнеможении. Она наклонилась, взяла Франческу за плечи и мягко подняла с колен — осторожно, несмотря на дрожь в собственных ногах. Франческа встала, шатаясь, губы блестели, на подбородке блестел вкус Тамары. Тамара посмотрела на это и поцеловала её — глубоко, медленно, чувствуя себя на её языке, смешивая их слюну, их запах, их признание.

— Теперь мы будем закрываться вместе, — прошептала она ей в губы. — Каждый вечер. Не как начальница и официантка. Как мы. Настоящие. Если ты хочешь.

Франческа улыбнулась — устало, счастливо, нагло.

— Хочу. Эта ночь только начало. Я никуда не денусь.

Тамара улыбнулась тоже, впервые за вечер по-настоящему, и прижала её лбом ко лбу. В зале пахло сексом, кофе и лимоном. Юбка Франчески всё ещё была задрана, брюки Тамары — на щиколотках. Они стояли посреди своего кафе и уже представляли следующий вечер, и следующий, и то, как будут запирать дверь нарочно раньше.

Снаружи звякнул замок.

Не телефон. Не воображение. Ключ повернулся в двери, которую Тамара была уверена, что закрыла изнутри. Колокольчик над входом дрогнул. Холодный воздух ворвался в зал, и мужской голос — знакомый, дневной, голос арендодателя, который иногда заходил за выручкой после десяти, — сказал слишком громко для этой тишины:

— Тамара? Свет горит. Я забыл папку с договором, она должна быть в…

Шаги уже были на пороге.

Они застыли — полуголые, мокрые, с поцелуем ещё на губах, — и дверь начала открываться.