Пойманный в лозах: его нагота на винограднике

Жара над семейным виноградником стояла такая, что воздух дрожал. Юлиусу было двадцать восемь, плечи широкие, руки жёсткие от сезонной работы, пресс рельефный, а кожа уже к полудню блестела от пота. Он обрезал лозы, ходил между рядами в одних коротких шортах и тяжёлых ботинках, и каждый раз, когда поднимал секатор, мышцы спины и груди перекатывались так, будто сами напрашивались на чужой взгляд.

Максим, двадцатипятилетний городской парень, приехавший «помочь на сезон», и правда смотрел. Не скрываясь. Сидел в тени соседнего ряда, делал вид, что проверяет гроздья, а глаза липли к голому торсу Юлиуса — к тёмным соскам, к дорожке волос, уходящей под пояс шорт, к тому, как пот стекает по кубикам и прячется в ткани. Юлиус это заметил ещё вчера. И позавчера. И сегодня решил перестать притворяться, будто ему всё равно.

— Эй, городской, — бросил он хрипло, не оборачиваясь. — Подай-ка мне воду. И подойди ближе, а то мне лень идти.

Максим поднялся. Подошёл. Бутылка в руке дрогнула, когда пальцы «случайно» коснулись пальцев Юлиуса — задержались на секунду дольше, чем нужно. Горячая кожа, мозоли, сила. Максим сглотнул, и Юлиус это увидел. Усмехнулся уголком рта.

— Чего пялишься, а? — тихо спросил он. — Нравится, как я выгляжу после утра в поле?

— Я… просто… — Максим не договорил. Щёки горели.

Юлиус не стал ждать. Большими пальцами подцепил резинку шорт и сдёрнул их вниз вместе с бельём. Остался только в ботинках. Толстый, уже полутвёрдый член качнулся, тяжёлый, с тёмной головкой, влажной от предэякулята. Он опёрся спиной о деревянный столб между лозами, раздвинул ноги пошире и обхватил ствол ладонью — медленно, показательно, снизу вверх, размазывая смазку.

— Знаю, что ты смотришь из-за листьев, — сказал он вслух, голос низкий, грязный. — Смотри. Вот так. Видишь, какой толстый? Специально для таких голодных городских глаз. Дрочу, потому что знаю: ты там стоишь с стояком и дрожишь.

Максим действительно стоял за соседним рядом. Дыхание сбилось. Член в собственных штанах давил так, что было больно. Он видел всё: как пальцы Юлиуса сжимают плоть, как яички поджимаются, как пресс напрягается с каждым движением. Запах пота, земли, спелого винограда и чистого мужского возбуждения бил в нос.

Ещё минута — и Максим больше не выдержал. Вышел из укрытия, прямо между лоз, глаза чёрные от похоти.

— Юлиус… блядь. Я хочу отсосать тебе. Прямо сейчас. Дай мне хуй в рот. Прошу.

Юлиус хмыкнул, грубо и довольно, не переставая дрочить.

— Вот оно как. Грязный виноградный петух сам пришёл и просит. На колени тогда. Ртом работай, раз уж рот открыл.

Он схватил Максима за волосы — крепко, без церемоний — и насадил лицом на свой член. Головка упёрлась в мягкое нёбо, Максим подавился, но не отстранился: наоборот, сам подался вперёд, губы растянулись вокруг толстого ствола, слюна сразу потекла по подбородку. Юлиус начал трахать его горло прямо среди лоз — короткими жёсткими толчками, удерживая за затылок.

— Да, глотай, сука. Глотай мой хуй. Смотри, какой ты жадный. Городской рот для деревенского члена, а? Нравится, когда я забиваю тебе глотку до слёз?

Максим мычал согласное «м-м-м», глаза закатились. Он сжимал бёдра Юлиуса, пальцы впивались в крепкую задницу, сам насаживался глубже. Оба горели. Воздух между ними был плотный, мокрый. Юлиус чувствовал, как Максим дрожит от желания, как его собственный член ещё тверже становится от этих жадных звуков. Он вытащил изо рта, дал Максиму пару секунд хватать воздух, потом снова вогнал до упора.

— Ещё. Соси. Покажи, зачем ты сюда припёрся. Не за гроздьями же, петух ты виноградный.

Когда слюна уже блестела на лобке и на бёдрах, Юлиус оттащил Максима от себя, развернул и толкнул на землю между рядами. Максим упал на четвереньки, задница вверх, штаны Юлиус стянул вместе с бельём одним движением. Голая кожа, розовое отверстие, всё на виду. Юлиус смазал головку собственной слюной и предэякулятом, плюнул ещё раз прямо на дырку и резко вошёл.

— А-а-ах, блядь! — вырвалось у Максима.

— Терпи. Берёшь весь. Ты сам просил хуя — вот тебе хуй в задницу по самые яйца.

Шлепок. Громкий, сочный, по правой ягодице. Потом по левой. Юлиус вколачивался жёстко, бёдра хлопали о задницу Максима, лозы вокруг шевелились от движения. Он шлёпал снова и снова, оставляя красные следы, и матерился в голос:

— Вот так, шлюха. Виноградная блядь на четвереньках. Чувствуешь, как я тебя растягиваю? Какая тугая дырка. Держи, сука, держи мой хуй.

Максим подавался назад сам, стонал громко, не стесняясь:

— Еби… еби сильнее, Юлиус… блядь, какой ты толстый… я твой, трахай меня…

Юлиус вышел, перевернул его на спину прямо на тёплую землю и сухие листья, закинул ноги Максима себе на плечи. Вошёл снова — глубже, под другим углом — и начал долбить в миссионерской, глядя в лицо. Максим был красный, мокрый, рот открыт, член между ними стоял колом, стучал по животу Юлиуса при каждом толчке.

— Смотри на меня, пока я тебя ебу, — рычал Юлиус. — Называй себя. Кто ты?

— Я… ах… я твоя шлюха… виноградная блядь… петух твой грязный… давай, кончи в меня или на меня, как хочешь, только не останавливайся…

Они матерились оба, громко, без оглядки: «сука», «шлюха», «хуй», «еби», «ещё». Пот капал с груди Юлиуса на грудь Максима. Лозы шуршали. Где-то вдалеке кричала птица, но им было плевать. Юлиус чувствовал, как яйца поджимаются, как оргазм накатывает тяжёлой волной. Он вытащил член в последний момент, сжал ствол у основания, наставил на лицо Максима и начал кончать — густыми белыми струями.

Сперма попала на щёки, на губы, на язык, который Максим сам высунул, жадно ловя. Капли стекали к подбородку, одна попала на ресницы. Максим смотрел на это, на толстый член над собой, всё ещё подёргивающийся, и кончил сам — без рук, просто от вида, от вкуса, от того, как его только что выебали между лозами. Сперма выплеснулась ему на живот, на пресс Юлиуса. Тело выгнулось, стон сорвался хриплый, почти животный.

Юлиус стоял над ним, тяжело дыша, всё ещё держа ноги Максима. Максим лежал в сперме, грудь ходила ходуном, облизывал остатки с губ медленно, нарочито, глядя Юлиусу прямо в глаза.

— Теперь… — голос сел, но звучал твёрдо, — теперь я буду приходить на виноградник каждый день. Именно за этим. За твоим хуем. За тем, чтобы ты меня так ебал. Понял?

Юлиус довольно ржали, низко, по-звериному. Провел большим пальцем по щеке Максима, собрал свою же сперму и засунул ему в рот. Максим пососал палец без колебаний.

— Каждый день, значит, — протянул Юлиус. — Хорошо. Тогда завтра придёшь раньше. И без белья. А сегодня… сегодня мы ещё не закончили. Видишь, какой я снова встаю, глядя на тебя в своей сперме? Ползём глубже в лозы. Там тебя никто не услышит, когда ты снова начнёшь орать, что ты моя блядь.

Он не дал Максиму сразу встать. Наклонился, укусил за нижнюю губу, жёстко поцеловал, делясь вкусом собственной кончи, и прошептал прямо в рот:

— И не думай, что одного раза хватит. У меня весь день впереди. И ты будешь брать, пока я не решу, что винограднику пора отдохнуть. А пока — на четвереньки. Хочу посмотреть, как сперма течёт по тебе, пока я снова тебя набиваю.

Максим дрожал, уже снова возбуждённый до боли, и послушно переворачивался, чувствуя, как взгляд Юлиуса жжёт его голую, испачканную кожу. Между рядами лоз пахло сексом, потом и сладким виноградом. И оба знали: это только начало долгого, грязного сезона.

Они поползли глубже между рядами, где лозы смыкались над головой плотным зелёным потолком. Земля под коленями была тёплой, липкой от вчерашнего полива, и Максим чувствовал, как чужая сперма уже подсыхает на щеках, а свежая всё ещё течёт по внутренней стороне бёдер. Юлиус шёл сзади, голый, в одних ботинках, член снова тяжёлый, полутвёрдый, покачивался у него между ног. Он то и дело шлёпал Максима по заднице ладонью — коротко, сильно, будто клеймил.

— Ползи, блядь. Дальше. Здесь даже птицы не залетят.

Максим полз. Штаны болтались где-то у щиколоток, он пнул их ногой и остался совсем голым. Возбуждение било в виски так, что перед глазами плыло. Он оглянулся через плечо — Юлиус смотрел на него снизу вверх, на растопыренную, красную, уже растянутую дырку, на блестящие следы собственной спермы.

— Красиво течёт, — хрипло сказал Юлиус. — Как из дойной коровы. Хорошо. Ляг на живот. Лицом в землю.

Максим лёг. Листья царапали грудь, соски, живот. Юлиус накрыл его собой всем весом — двадцать восемь лет тяжёлой работы, мышцы, пот, запах винограда и секса. Он раздвинул ягодицы Максима большими пальцами и плюнул прямо в дырку ещё раз, густо, нарочно. Потом приставил головку и вошёл одним долгим, безжалостным движением до яиц.

Максим заорал в землю. Звук вышел глухой, животный. Юлиус не ждал, пока тот привыкнет. Начал сразу жёстко, глубоко, бёдрами вколачивая городского парня в тёплую почву. Каждый толчок выжимал из Максима стон, каждый шлепок кожи о кожу разносился между лозами.

— Чувствуешь? — рычал Юлиус ему в затылок, кусая ухо. — Чувствуешь, как я тебя открываю? Какая ты растянутая шлюха теперь. Вчера ещё стеснялся смотреть, а сегодня ползаешь с моей кончой в жопе и просишь ещё.

— Прошу… блядь, прошу… — Максим подавался назад сам, впиваясь пальцами в землю. — Еби глубже. Хочу чувствовать тебя до горла. Хочу, чтобы ты меня разъебал так, чтобы я неделю ходил враскачку.

Юлиус вытащил почти до конца, подержал головку у входа, размазал по краям, и резко вогнал снова. Максим всхлипнул. Юлиус обхватил его поперёк груди, приподнял, заставив встать на четвереньки, и продолжил долбить стоя. Одной рукой он сжал горло Максима — не душил, просто держал, контролировал, — другой обхватил его стоящий колом член и начал дрочить в том же ритме, грубо, быстро.

— Кончишь, когда я скажу. Не раньше. Ты теперь мой виноградный петух. Моя дырка. Понял?

— Понял… ах, блядь… понял… я твоя…

Юлиус ускорился. Лозы вокруг тряслись, гроздья бились о листья. Пот капал с его груди на спину Максима ручьями. Он матерился без остановки — «сука», «блядь», «ебучая дырка», «бери хуй», «ещё», «шире» — и Максим отвечал тем же, грязно, жадно, голос срывался на писк, когда головка задевала простату под нужным углом.

Они сменили позу. Юлиус сел спиной к столбу, раздвинул ноги и притянул Максима к себе спиной. Насадил его на член медленно, контролируя опускание, пока городской парень не сел до самого основания, яйца прижались к ягодицам. Потом заставил его двигаться самому — вверх-вниз, крутить бёдрами, показывать, как он хочет.

— Работай жопой. Покажи, зачем приехал. Не за деньгами же, а?

Максим работал. Поднимался почти до головки и резко садился, стонал в голос, запрокидывал голову на плечо Юлиуса. Тот лизал ему шею, кусал, оставлял красные метки, руки блуждали по груди, щипали соски, спускались к животу, к члену. Максим дрожал всем телом. Внутри было мокро, горячо, скользко от слюны, предэякулята и остатков прошлой кончи. Он чувствовал каждую вену на толстом стволе.

— Юлиус… я сейчас… блядь, я сейчас кончу…

— Нет. Терпи. — Юлиус стиснул основание его члена пальцами, останавливая. — Ещё не время. Сначала я. Ты кончишь, когда я наполню тебя снова. Хочу, чтобы ты сжимал меня, когда будешь кончать. Хочу чувствовать, как твоя дырка пульсирует на моём хуе.

Он перевернул Максима лицом к себе, уложил на спину прямо на листья и сухую землю. Закинул ноги себе на плечи снова, выше, почти до ушей, согнул Максима пополам и вошёл под самым жёстким углом. Теперь он долбил сверху, глядя прямо в глаза, в красное мокрое лицо, в открытый рот.

— Смотри. Не закрывай глаза. Хочу видеть, как ты разъебываешься.

Максим смотрел. Глаза блестели. Он уже почти плакал от переизбытка — не от боли, от того, как хорошо, как грязно, как правильно было лежать здесь, среди лоз, с деревенским хуем в жопе. Он обхватил Юлиуса за шею, притянул ближе, поцеловал жадно, кусая губы, делясь слюной и вкусом прошлой спермы.

— Кончи в меня, — просил он прямо в рот. — Наполни. Хочу ходить весь день с твоей кончой внутри. Хочу, чтобы она текла по ногам, когда я буду проверять гроздья. Хочу, чтобы все видели, какой я грязный, но не понимали почему.

Юлиус зарычал. Ускорился до предела. Бёдра хлопали о задницу Максима мокрыми, сочными шлепками. Он вколачивал так глубоко, что яйца шлёпали по коже. Максим кричал уже без стеснения — «еби», «сильнее», «ещё», «я твоя блядь», «наполни шлюху». Юлиус чувствовал, как яйца поджимаются, как оргазм собирается внизу живота тяжёлым горячим комком.

— Бери… бери, сука… — выдохнул он и всадил до упора, замирая. Член дёрнулся внутри. Густые струи хлынули глубоко, пульсируя, заполняя. Юлиус кончал долго, с рычанием, прижимаясь лбом к лбу Максима, дыша ему в лицо.

Максим кончил следом — снова почти без рук, только от того, как его наполнили, от пульсации внутри, от вида лица Юлиуса в оргазме. Сперма выплеснулась между ними, на животы, на грудь. Тело выгнулось дугой, пальцы ног поджались, изо рта вырвался хриплый протяжный стон. Он сжимал Юлиуса внутри судорожно, ритмично, доя последние капли.

Они замерли. Дышали тяжело. Пот капал. Где-то вдалеке снова крикнула птица. Лозы шелестели от лёгкого ветра. Юлиус всё ещё был внутри, мягчея медленно, и Максим чувствовал, как густая тёплая сперма уже начинает вытекать вокруг ствола, стекая по яйцам, по бёдрам, на землю.

Минуты тянулись. Юлиус вышел осторожно. Из Максима сразу потекло — густо, заметно, по розовой, припухшей дырке. Юлиус сел рядом, опёрся спиной о столб, вытер лоб предплечьем. Максим лежал, глядя в небо между листьями, грудь ходила ходуном. Обещание «каждый день» ещё звенело в воздухе между ними, но что-то уже сдвигалось.

Юлиус посмотрел на него — на испачканное лицо, на следы укусов на шее, на сперму на животе, на то, как городской парень всё ещё слегка дрожит. И вдруг усмешка proпадала. Не сразу. Сначала просто тишина. Потом он достал из кармана брошенных рядом шорт пачку сигарет, прикурил, затянулся глубоко. Дым смешался с запахом секса и сладкого винограда.

— Знаешь, — сказал он тихо, почти буднично, — отец приедет через три дня. Проверять урожай. И бригада с соседнего участка. Если нас так увидят… или если кто-то из них поймёт, почему ты ходишь враскачку и пахнешь мной…

Максим повернул голову. Всё ещё возбуждённый остатками, всё ещё полный, но глаза уже другие. Он сел, морщась от ощущения, как всё течёт.

— Мы же… ты сам сказал каждый день.

— Сказал. — Юлиус выпустил дым. Голос был ровный, но в нём появилась странная усталость. — И хуй мой всё ещё хочет тебя. Прямо сейчас. Но я двадцать восемь лет на этой земле. Это не город. Здесь все знают всех. Если слухи пойдут — мне насрать на себя. А тебя… тебя просто вышвырнут. Без денег. С клеймом. И я буду стоять и смотреть, потому что виноградник важнее любого стояка.

Максим молчал. Сердце всё ещё колотилось после оргазма, но холод уже полз по спине — не от ветра. Он обнял колени, посмотрел на свои руки, на землю под собой, на пятна спермы.

— Так ты… жалеешь?

Юлиус долго не отвечал. Потом затушил сигарету о подошву ботинка, встал, натянул шорты. Член всё ещё тяжелел под тканью, но он уже не смотрел на Максима так, как минуту назад.

— Не жалею, что выебал. Жалею, что ты такой… удобный. Что сам пришёл и сам попросил. Потому что теперь я знаю, каково это — иметь тебя между лозами. И знаю, что когда сезон кончится, ты уедешь в город, а я останусь здесь, один, с этими же рядами и с мыслью, что однажды ты просто не придёшь. Или что кто-то нас поймает. Или что я сам скажу «хватит», потому что так проще.

Максим поднялся. Ноги дрожали. Он натянул штаны, чувствуя, как сперма пачкает бельё изнутри. Хотелось снова на колени, снова просить, снова быть виноградной блядью — но слова Юлиуса легли между ними тяжёлым пластом.

— Я всё равно приду завтра, — тихо сказал Максим. — Без белья. Как ты велел.

Юлиус кивнул. Не улыбнулся. Взгляд скользнул по красным следам на ягодицах Максима, по засосам, по всему, что они только что сделали, и в этом взгляде уже не было той чистой, грязной жадности. Было что-то другое — тяжёлое, сомневающееся.

— Приходи. — Он развернулся к ряду, поднял секатор. — Но если завтра я скажу «стоп» — ты услышишь. А пока… иди проверь дальние гроздья. И не смотри на меня так. Мне и так уже кажется, что я сделал глупость, от которой будет пахнуть весь сезон.

Максим стоял ещё секунду. Между лозами пахло сексом, потом, сладким виноградом и сигаретным дымом. Тело ныло сладко, дырка пульсировала, полная, использованная. А в голове уже крутилось то самое «что-то не так» — не боль, не отказ, а тихая, липкая мысль: а вдруг это был пик, и дальше только хуже? А вдруг «каждый день» превратится в «иногда», а потом в «никогда»? А вдруг он правда всего лишь удобная дырка на сезон?

Он пошёл вдоль ряда, не оглядываясь. Юлиус за его спиной снова начал резать лозы — резко, сосредоточенно, будто ничего не было. Но оба знали: было. И оба уже чувствовали, как после оргазма, после всей этой грязи и криков, в воздухе между ними поселилось что-то лишнее. Не сожаление полностью. Скорее сомнение. Тяжёлое, как гроздь, которая ещё не созрела, но уже готова упасть и разбиться.