Соседка-разведёнка в чулках на фестивале

Я всегда думал, что сумею спрятать это до конца жизни. Двадцать пять лет, обычный парень с соседнего подъезда, тихий, аккуратный, чуть зажатый. А по ночам — чужой шёлк на бёдрах, тонкие чёрные чулки, которые я гладил часами, прежде чем сунуть обратно в коробку под кроватью. И целый год я смотрел на неё. На Петру. Тридцать два, разведёнка, роскошная брюнетка с тяжёлыми волосами до лопаток и такой походкой, будто земля сама подстраивается под её каблуки. Она жила этажом выше, иногда мы сталкивались у почтовых ящиков, она кивала, улыбалась краем губ — и я сгорал, представляя, как эти губы могли бы коснуться моих бёдер в чулках.

Летний городской фестиваль пах вином, жареной кукурузой и горячим асфальтом. Музыка лилась из колонок у фонтана, люди смеялись, где-то звенели бокалы. Я выпил два пластиковых стаканчика красного — ровно столько, чтобы смелость защекотала горло, но рассудок ещё держался. И тут увидел её.

Петра стояла у края толпы в коротком чёрном платье, которое едва прикрывало бёдра. Чёрные чулки с кружевной резинкой обхватывали её ноги так плотно, что ткань блестела на свету. Кружево кусало нежную кожу чуть выше колена, и я не мог отвести глаз. Она заметила мой взгляд, улыбнулась шире и подошла, покачивая бёдрами.

— Смотри-ка, кто тут завис, — сказала она низким, чуть хрипловатым голосом. — Давно тебя не видела на улице. Или ты прячешься?

Я сглотнул. Вино жгло внутри.

— Петра… ты сегодня… охуенно выглядишь. Эти чулки…

Она приподняла бровь, наклонилась ближе, и я учуял её духи — тёплые, с ноткой ванили и кожи.

— Нравится? — тихо спросила она. — Знаешь, я всегда подозревала, что ты не только на женские ноги смотришь. Иногда видела, как ты краснеешь у лифта, когда я в короткой юбке. Есть что рассказать?

Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. Я выдохнул и, глядя ей прямо в глаза, произнёс то, что никогда никому не говорил:

— Я тоже… ношу. Тайком. Чулки. Под джинсами. Прямо сейчас.

Её зрачки расширились. Взгляд вспыхнул — не насмешкой, а чем-то жадным, тёмным, голодным. Она медленно облизала нижнюю губу.

— Блядь… — выдохнула она. — Я знала. Чувствовала. И это меня так возбуждает, что аж ноги трясутся. Хочешь знать правду? Я дрочила, представляя, как ты стоишь передо мной в тонких чулочках, красный, сладкий, весь мой.

Напряжение между нами стало плотным, как влажный воздух перед грозой. Музыка где-то далеко бухала басами, но я слышал только её дыхание.

— Пойдём, — сказала Петра и взяла меня за запястье. Пальцы горячие, уверенные. — Здесь слишком шумно для того, что я хочу с тобой сделать.

Мы ушли с площади в тихий уголок парка, где фонари уже начинали желтеть, а кусты плотно смыкались. Там, под старой липой, она остановилась, прижала меня спиной к стволу и провела ладонью по внешнему шву моих джинсов — медленно, от бедра к колену.

— Хочу увидеть, — прошептала она мне в ухо, горячо, почти касаясь губами. — Прямо сейчас. Покажи мне свои гладкие ножки в чулках. Не стесняйся. Я уже мокрая от одной мысли.

Щёки горели. Стыд колол, но желание было сильнее — тяжёлое, пульсирующее в паху. Я расстегнул ремень, спустил джинсы до середины бёдер. Тонкие чёрные чулки обтягивали гладко выбритые ноги, кружевной край кусал кожу. Петра застонала — низко, гортанно, будто её ударили током удовольствия.

— Господи… какие нежные. Какие гладкие. — Она опустилась на корточки, провела пальцами по капрону, погладила внутреннюю сторону бедра. — Ты брился для кого-то? Или для себя? Или… для такой, как я?

— Для… для фантазии, — выдавил я. — В которой ты…

Она поднялась резко, впилась мне в рот глубоким поцелуем. Язык горячий, настойчивый, она кусала мою нижнюю губу, стонала мне в рот. Рука её скользнула между моих ног, обхватила уже твёрдый член через тонкие трусики, которые я надел под джинсы — кружевные, женские, тесные.

— Вот так, — прошептала она, сжимая меня. — Нежный. Феминизированный. Мой sissy-любовник. Я хочу тебя именно таким. Не «несмотря на», а потому что. Потому что ты дрожишь, когда я трогаю тебя через кружево. Потому что чулки на тебе делают меня сукой, которая хочет тебя трахнуть и избаловать одновременно.

Я полностью сдался. Бёдра сами подались ей навстречу, руки обхватили её талию, смяли короткое платье. Мы целовались жадно, мокро, её пальцы ласкали мой член через ткань, размазывая уже выступившую смазку. Я всхлипнул ей в губы, и она усмехнулась довольно.

— Беседка, — выдохнула она. — Вон та, полутёмная. Там нас никто не увидит. Иди за мной. И не смей поднимать джинсы — хочу смотреть, как ты идёшь в чулках.

Я шаркнул за ней, джинсы болтались на бёдрах, капрон шуршал. В беседке пахло старым деревом и вечерней сыростью. Петра зашла первой, обернулась, задрала платье. Под ним — чёрные колготки, уже с маленькой дырочкой у самого паха, будто она готовилась. Она села на деревянную скамью, раздвинула ноги широко и посмотрела на меня тяжёлым, влажным взглядом.

— На колени, — приказала мягко, но без права отказа. — По моему желанию и по твоему, я вижу. Вылижи меня. Через колготки. Пока ты в своих чулочках. Хочу чувствовать твой язык и знать, что ты мой хороший мальчик в женском белье.

Я опустился. Колени коснулись прохладных досок. Запах её возбуждения ударил в голову — сладкий, терпкий, женский. Я прижался губами к мокрому пятну на колготках, лизнул ткань. Петра застонала громче, вплела пальцы мне в волосы.

— Да… вот так. Рви их языком, сука. Хорошая sissy-шлюшка. Лижи свою хозяйку.

Я рвал тонкий капрон зубами и языком, нашёл её скользкую киску, впился жадно. Клитор пульсировал под языком, она текла так сильно, что подбородок мой сразу стал мокрым. Я сосал, лизал длинными движениями, засовывал язык глубже, пока она качала бёдрами мне в лицо. Её стоны наполняли беседку. Я чувствовал, как мой член больно упирается в кружево трусиков, как чулки натёрли бёдра — и от этого возбуждение только росло.

— Достаточно, — хрипло сказала она через несколько минут, отодвигая мою голову. — Смотри, что я для тебя принесла.

Из маленькой сумочки она достала свой запасной кружевной пояс и пару дополнительных тонких чулок — телесных, с чёрным швом сзади. Она заставила меня встать, стянула с меня джинсы совсем, оставила только мои чёрные чулки и кружевные трусики. Потом медленно, почти торжественно надела на меня пояс, закрепила подвязки, прикрепила к ним новые чулки поверх моих — слой на слой, капрон на капрон. Пальцы её касались кожи горячо, нежно.

— Теперь ты полностью мой, — прошептала она и опустилась перед мной на колени. Высвободила мой стоящий, мокрый от смазки член из кружева. Поцеловала головку губами, лизнула щёлку, взяла чуть глубже, посасывая. — Сладкий. Нежный. Феминизированный. И это только начало…

Она отстранилась, глядя снизу вверх блестящими глазами, и я понял: дальше будет ещё глубже, ещё откровеннее. Ночь только начинала нас затягивать.

Я стоял перед ней, дрожа всем телом, пока Петра медленно обводила языком головку моего члена, оставляя блестящую нитку слюны. Её губы были горячими, мягкими, и каждый раз, когда она втягивала меня глубже, кружево трусиков, отодвинутое в сторону, царапало чувствительную кожу у основания. Я смотрел вниз — на её тяжёлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на то, как чёрное платье задралось ещё выше, открывая бёдра в рваных колготках, и на свои собственные ноги. Два слоя чулок: чёрные снизу, телесные с чёрным швом сверху, пристёгнутые к поясу. Капрон шуршал при каждом микродвижении, а подвязки слегка впивались в кожу. Это было… неправильно красиво. Стыдно и сладко одновременно. Я чувствовал себя выставленным, желанным именно таким — не мужчиной в штанах, а её нарядной sissy-игрушкой.

— Смотри на себя, — прошептала она, отпуская член с влажным звуком. Пальцем провела по шву на чулке сзади, от пятки вверх по икре, выше колена, к бедру. — Как аккуратно всё сидит. Как ты старался дома, брился, надевал… А теперь я доделываю. Хочешь, чтобы я тебя ещё больше нарядила? Прямо здесь?

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Горло пересохло. Петра усмехнулась, достала из сумочки ещё что-то — тонкий кружевной лифчик, чёрный, с полупрозрачными чашечками, и узкий чокер с маленьким колечком. Она встала, обошла меня кругом, как будто осматривала добычу.

— Руки вверх, — приказала мягко. Я поднял. Она надела лифчик, застегнула сзади, поправила лямки. Чашечки легли пусто, но сам факт ткани на груди заставил соски затвердеть мгновенно. Потом чокер — туго, но не больно, пряжка щёлкнула у затылка. Петра провела пальцем по моей шее под лентой.

— Теперь дыши. Чувствуй, как это держит. Ты мой. Красивый. Феминизированный до дрожи.

Я действительно дрожал. Вечерний воздух парка касался открытых участков кожи между подвязками, а в беседке пахло деревом, её ванильными духами и густым запахом секса. Петра снова опустилась на колени, но теперь не просто сосала — она начала играть. Языком проводила по всей длине, спускалась ниже, лизала яички через кружево, втягивала одно, потом другое. Свободной рукой она гладила мои бёдра, поправляла чулки, будто не могла налюбоваться. Когда её палец скользнул дальше, между ягодиц, и надавил на вход через тонкую ткань трусиков, я всхлипнул вслух.

— Шшш, — успокоила она. — Расслабься. Я знаю, что ты хочешь. Я вижу, как ты выгибаешься. Ты ведь трогал себя там дома, в чулках, правда? Представлял чьи-то руки?

— Да… — выдохнул я. — Твои. Всегда твои.

Она застонала одобрительно и сплюнула себе на пальцы. Трусики она не снимала — просто отодвинула кружево в сторону, смочила мой вход слюной и начала медленно кружить подушечкой. Круг за кругом, пока мышцы не дрогнули и не пустили кончик. Жжение было острым, но сразу сменилось тяжёлой, тянущей сладостью. Я подался назад на её палец, и Петра ввела его глубже, до второй фаланги, согнула, нащупала точку внутри.

— Вот она, — промурлыкала. — Хорошая девочка. Моя sissy-шлюшка уже течёт спереди и раскрывается сзади. Продолжай лизать меня, пока я тебя готовлю.

Она села обратно на скамью, раздвинула ноги ещё шире. Я опустился между ними, уткнулся лицом в разорванные колготки. Ткань была насквозь мокрой, её киска пульсировала, клитор набухший, скользкий. Я лизал жадно, шумно, всасывал, пока она трахала меня пальцем в том же ритме. Второй палец присоединился — растягивая, скользя, заставляя меня стонать ей прямо в промежность. Мой член бил по животу, оставляя липкие следы на кружеве лифчика. Чулки шуршали, подвязки щёлкали. Каждое движение отдавалось эхом удовольствия по всему телу.

Петра держала меня за волосы, направляла, иногда отрывала, чтобы я смотрел ей в глаза, пока её пальцы внутри меня работали глубоко и уверенно.

— Расскажи, — потребовала она хрипло. — Расскажи, как ты дрочил, думая обо мне. Подробно. Пока лижешь.

Я говорил прерывисто, между облизываниями:

— Надевал чулки… ложился на кровать… гладил себя через кружево… представлял, что ты заходишь… видишь… смеёшься… а потом заставляешь стоять на коленях… и… ах, блядь… и трахаешь меня… или заставляешь трахать тебя, не снимая ничего…

— Хорошо, — прошипела она. — Именно так и будет. Но сначала я возьму тебя полностью.

Она вынула пальцы, облизала их демонстративно, потом толкнула меня на скамью. Я сел, ноги в чулках разъехались сами. Петра задрала платье совсем, стянула свои порванные колготки до колен и оседлала меня лицом к лицу. Её киска была горячей, мокрой, она тёрлась о мой член, размазывая смазку по всей длине, по кружеву трусиков, которые всё ещё полуприкрывали меня. Потом приподнялась, направила головку и медленно, сладко села до конца.

Я закричал сдавленно. Теснота обхватила меня целиком. Петра начала двигаться — сначала медленно, круговыми движениями бёдер, чтобы я чувствовал каждый миллиметр, потом быстрее, жёстче. Её груди покачивались под платьем, волосы липли к вспотевшей шее. Она держалась за мой чокер, слегка оттягивала, заставляя запрокидывать голову.

— Ты мой, — твердила она в такт толчкам. — Мой нарядный мальчик. Смотри, как чулки блестят. Как пояс обнимает талию. Как ты краснеешь и стонешь, как шлюшка. Я хочу тебя именно таким каждый день. Хочу вести тебя домой в этом, раздевать медленно, облизывать каждый шов… а потом заполнять снова и снова.

Я обхватил её за талию, впивался пальцами, встречал каждое движение бёдрами. Член скользил внутри неё идеально, а сзади всё ещё саднил от её пальцев, и это двойное ощущение сводило с ума. Петра наклонилась, впилась в рот поцелуем, кусала губы, стонала мне в язык. Её внутренние мышцы сжимались ритмично, будто доили меня. Я чувствовал, как близко оргазм — тяжёлый, пульсирующий у основания.

Но она остановилась. Просто замерла, насаженная до конца, и улыбнулась хищно.

— Ещё рано. Ты не кончишь, пока я не разрешу. А я хочу большего.

Она поднялась, мой член выскользнул с мокрым звуком, блестящий, дёргающийся. Петра повернулась спиной, встала на четвереньки на скамье, прогнулась, задрала платье. Между ягодиц блестела её мокрая дырочка, чуть ниже — всё ещё пульсирующая киска.

— Теперь ты. Возьми меня. Но не снимай ничего. Чулки остаются. Пояс остаётся. Лифчик. Трусики отодвинь только. И трахай меня так, будто ты благодаришь за то, что я сделала тебя настоящей.

Я встал сзади, ноги слегка дрожали на каблуках воображаемых туфель — хотя на мне были только чулки. Направил член, вошёл одним длинным толчком. Петра вскрикнула в кулак, потом начала подаваться назад. Я держал её за бёдра, смотрел, как капрон на моих ногах трётся о её кожу, как подвязки покачиваются, как кружево лифчика ездит по груди. Каждый толчок был глубоким, влажным, звучным. Беседка скрипела. Где-то далеко ещё играла музыка фестиваля, смеялись люди, но здесь был только наш тяжёлый запах и шлепки тел.

Я наклонился, прижался грудью к её спине, рукой дотянулся до её клитора, тёр быстро, в такт. Петра кончила первой — резко, с дрожью, с длинным стоном «хорошая… sissy… моя…». Её киска сжалась вокруг меня судорогами. Я едва сдержался, зубы впились в её плечо.

Она выскользнула, развернулась, снова опустилась передо мной на колени. Взяла мой блестящий член в рот до горла, пососала жадно, глядя вверх. Потом отстранилась и прошептала:

— Не здесь. Не до конца. Я хочу забрать тебя к себе. На этаж выше. Там у меня полный ящик белья. Корсеты. Юбки. Вибраторы. И большой страпон, которым я тебя раздену и одновременно наряжу ещё сильнее. Ты пойдёшь за мной через парк вот так — в чулках, с лифчиком под курткой, которую я тебе дам. И будешь знать, что каждый шаг делает тебя всё более моим.

Она встала, поцеловала меня глубоко, со вкусом самой себя и меня. Пальцы скользнули мне между ягодиц снова, обещая.

— Собери вещи. Надень джинсы поверх, но расстегнутые. Чулки пусть торчат. И иди. Ночь только разогрелась, Петруха. А я ещё даже не начала по-настоящему делать из тебя свою любимую послушную шлюшку.

Я задыхался, кивал, чувствуя, как член ноет от незавершённости, как чулки липнут к потным бёдрам, как чокер давит сладко. Мы вышли из беседки в полумрак парка. Впереди были ступени её подъезда, ключи, закрытая дверь и всё, что она обещала — глубже, жёстче, нежнее и бесконечно более откровенное.

Я шёл за ней через полутёмный парк, джинсы болтались расстёгнутые на бёдрах, а чулки — два слоя, чёрные и телесные с швом — шуршали при каждом шаге и липли к потной коже. Куртка, которую Петра накинула мне на плечи, едва прикрывала лифчик: кружево царапало соски, чокер мягко давил на горло, напоминая с каждым глотком, чья я теперь. Член ныл, тяжёлый, мокрый, прижатый кружевными трусиками, и каждое движение бёдер отдавалось сладкой болью незавершённого оргазма. Петра шла впереди, покачивая задницей в коротком платье, иногда оборачивалась через плечо и улыбалась — жадно, довольно, будто уже видела меня на своих простынях.

— Смотри под ноги, девочка, — бросила она тихо, когда мы вышли к её подъезду. — И не вздумай прятать чулки. Пусть торчат. Хочу, чтобы ты чувствовал, как воздух лижет капрон, пока мы поднимаемся.

Лестница пахла старым бетоном и чьим-то ужином. Мои ноги дрожали. Подвязки щёлкали, пояс обнимал талию туго, а я всё думал: вот она, моя соседка-разведёнка, ведёт меня к себе после того, как вылизала, оттрахала и нарядила прямо в беседке. Сердце колотилось так, что я слышал кровь в ушах. Она открыла дверь ключом, втянула меня внутрь за чокер и сразу прижала к стене в прихожей. Поцелуй был глубоким, мокрым, со вкусом нас обоих. Её рука скользнула под куртку, сжала пустую чашечку лифчика, потом спустилась ниже, обхватила мой член через кружево.

— Всё ещё твёрдый. Хороший мальчик. Снимай джинсы совсем. Здесь уже можно.

Я скинул их, остался в чулках, поясе, трусиках, лифчике и чокере. Петра щёлкнула выключателем — мягкий свет залил комнату. Квартира пахла её духами, ванилью и чем-то цветочным. Она повела меня в спальню, не включая верхний свет, только торшер у кровати. Большая двуспальная, тёмное бельё, зеркало во весь рост напротив. Я увидел себя в нём и всхлипнул: гладкие ноги в блестящем капроне, швы чёрные сзади, подвязки, кружево на груди, красные губы от её поцелуев, глаза широкие, возбуждённые.

— Смотри, — приказала она, становясь сзади, обнимая меня за талию, прижимаясь бёдрами. — Какая ты красивая. Моя. Я столько раз представляла, как приведу тебя сюда. Сейчас открою ящик.

Она подошла к комоду, выдвинула нижний ящик — полный женского белья. Корсеты, юбки, трусики разных фасонов, чулки в сеточках, вибраторы разных размеров, и там, свёрнутый в ткань, — страпон. Толстый, телесного цвета, с реалистичной головкой, на крепких ремнях. Петра достала его медленно, держа на ладони, чтобы я видел.

— Этот я купила месяц назад. Специально. Думала о твоих гладких бёдрах, о том, как ты будешь стонать, когда я войду. Хочешь?

Я кивнул так сильно, что чокер дёрнулся. Горло пересохло.

— Да… пожалуйста. Хочу быть твоей. Полностью.

Она улыбнулась, стянула с себя платье одним движением. Под ним — только те самые рваные колготки, которые она теперь совсем сняла. Голая, роскошная, с тяжёлой грудью, тёмными сосками, мокрой киской, которая всё ещё блестела от меня. Петра надела ремни страпона, закрепила, поправила так, чтобы толстый ствол торчал вверх, тяжёлый, готовый. Потом взяла из ящика чёрный полупрозрачный корсет с крючками спереди и короткую плиссированную юбочку.

— Руки вверх снова. Сначала наряжу тебя сильнее. Потом трахну.

Корсет обхватил мою талию туго, она затянула шнуровку сзади, крючки сомкнулись на груди поверх лифчика. Дышать стало чуть глубже, осознаннее — каждое ребро чувствовало давление. Юбка села на бёдра, короткая, едва прикрывая кружевные трусики и начало чулок. Петра опустилась, поправила подвязки, поцеловала внутреннюю сторону бедра через капрон.

— Идеально. Теперь на кровать. На четвереньки. Юбку задери. Трусики я сама сдвину.

Я послушался. Простыни пахли ей. Колени утонули в мягкости, чулки шуршали, юбка задралась сама, когда я прогнулся. Петра встала сзади, провела ладонями по моим ягодицам, раздвинула, сплюнула прямо на вход — тёплая слюна стекла вниз. Палец снова вошёл легко, потом второй, растягивая, готовя. Я стонал в подушку, бёдра подавались назад сами.

— Расскажи ещё, — потребовала она, работая пальцами глубже, находя ту точку и нажимая. — Как ты дрочил дома. Подробнее. Пока я тебя открываю.

— Надевал чулки… и пояс, который купил тайком… ложился животом… тёрся о простыню… представлял, что ты заходишь без стука… видишь меня… и вместо смеха говоришь «какая хорошая шлюшка»… а потом садишься мне на лицо… и трахаешь пальцами… или вот этим… — я всхлипнул, когда она добавила третий палец. — Блядь, Петра…

— Вот так. Честная sissy. Сейчас будет больше.

Она вынула пальцы, намазала страпон смазкой из тюбика на тумбочке — густой, скользкой. Головка прижалась к моему входу. Медленно, сладко, с жжением, которое сразу переросло в тяжёлую полноту, она вошла. Сантиметр за сантиметром. Я закричал глухо, пальцы вцепились в простыню. Чулки натянулись на бёдрах, корсет сдавил рёбра, юбка щекотала поясницу. Петра гладила меня по спине, ждала, пока я привыкну, потом начала двигаться — короткими толчками сначала, потом глубже, ритмичнее.

— Ты такой узкий. Такой горячий внутри. Мой нарядный мальчик принимает страпон хозяйки… да… вот так… подавайся… хорошая девочка…

Каждый толчок бил прямо в простату. Удовольствие разливалось тяжёлыми волнами, член капал на простыню, не касаясь ничего, только от того, как она трахала меня. Я смотрел в зеркало боковым зрением — видел её бёдра, двигающиеся, страпон, исчезающий в моей заднице, свои ноги в чулках, корсет, чокер. Петра наклонилась, обхватила меня поперёк груди, сжала через кружево, кусала плечо.

— Хочу тебя каждый день таким. Буду одевать утром, перед работой… или вечером, когда вернусь… заставлю ходить по квартире в юбке и чулках… лизать меня… а потом нагибать и заполнять. Ты согласишься?

— Да… да, блядь… я твой… делай что хочешь…

Она ускорилась. Шлепки кожи о кожу, мокрые звуки, мои сдавленные стоны, её низкие, гортанные. Рука её скользнула под юбку, обхватила мой член, начала дрочить в том же ритме — туго, быстро, большим пальцем по головке. Я кончал почти сразу, но она прошипела «нельзя» и сжала основание пальцами, останавливая. Оргазм откатился, оставив меня дрожащим, на грани, слёзы выступили от напряжения.

— Ещё нет. Сначала я. Потом ты — только когда разрешу. Перевернись.

Она вышла, перевернула меня на спину. Юбка задралась к животу, ноги в чулках она закинула себе на плечи. Страпон снова вошёл — теперь лицом к лицу. Петра трахала меня жёстче, глядя в глаза, держа за чокер. Её грудь покачивалась, волосы липли к шее. Она опустила одну руку себе между ног, тёрла клитор быстро, пока входила в меня.

— Лижи пальцы, — приказала, засовывая мне в рот те, что только что были в её киске. Я сосал жадно. — Хорошая шлюшка. Сейчас кончу на тебя… а потом возьму вибратор… и заставлю тебя кончить так, что ты забудешь, как быть обычным парнем.

Она кончила с длинным стоном, сжимаясь, бёдра дрожали, страпон глубоко внутри меня. Я чувствовал пульсацию, её соки, стекающие вниз по моим ягодицам на капрон. Петра не вышла сразу — осталась насаженной, дыша тяжело, целуя меня мокро, кусая губы.

— Это только разогрев, Петруха, — прошептала она в губы. — У меня ещё полный ящик. Вибратор побольше. Кляп. Может, наручники к изголовью. И я хочу, чтобы ты остался на ночь. Всё утро буду наряжать тебя заново… примерять юбки… учить ходить в каблуках, которые куплю специально… а потом снова трахать. Ты никуда не денешься. Согласен?

Я кивнул, дрожа, член всё ещё каменный, ноющий. Она медленно вышла, сняла страпон, но сразу достала из ящика толстый розовый вибратор с изгибом. Включила — низкий гул заполнил комнату. Приставила к моему входу, уже растянутому, скользкому, и вогнала медленно, включая на среднюю скорость. Одновременно села мне на грудь, раздвинув ноги, и прижала киску к моему рту.

— Лижи. Пока вибратор работает внутри. И не кончай, пока я снова не скажу. Чувствуй, как он бьёт тебе в точку… как чулки липнут… как корсет держит… ты полностью мой sissy… моя соседская послушная дырочка…

Я лизал её жадно, шумно, пока вибратор пульсировал глубоко, заставляя бёдра дёргаться. Петра качалась на моём лице, стонала, держала меня за волосы. Ночь за окном была тёмной, фестиваль где-то далеко ещё шумел, но здесь, в её спальне, на этаж выше, я уже не был тем тихим парнем из соседнего подъезда. Я был её. И она явно не собиралась отпускать до утра — и даже дальше. Вибратор сменил режим на более жёсткий, она наклонилась, шепнула в ухо, что следующей будет пробка с хвостиком и длинные перчатки до локтей, и я только всхлипнул ей в киску, понимая: эскалация только набирает обороты, а дверь в её мир уже захлопнулась за мной наглухо.

Я лизал её жадно, шумно, пока вибратор пульсировал глубоко, заставляя бёдра дёргаться. Петра качалась на моём лице, стонала, держала меня за волосы. Ночь за окном была тёмной, фестиваль где-то далеко ещё шумел, но здесь, в её спальне, на этаж выше, я уже не был тем тихим парнем из соседнего подъезда. Я был её. И она явно не собиралась отпускать до утра — и даже дальше. Вибратор сменил режим на более жёсткий, она наклонилась, шепнула в ухо, что следующей будет пробка с хвостиком и длинные перчатки до локтей, и я только всхлипнул ей в киску, понимая: эскалация только набирает обороты, а дверь в её мир уже захлопнулась за мной наглухо.

Она не дала мне кончить. Снова сжала основание члена пальцами, когда вибратор выбил из меня дрожь, и отодвинула бёдра, оставляя мой рот блестящим от её соков. Губы горели, подбородок мокрый. Петра выключила игрушку, медленно вытащила её — я застонал от пустоты, от того, как мышцы ещё сокращались вхолостую. Она легла рядом, провела ладонью по корсету, поправила лямки лифчика, который теперь выглядывал из-под крючков.

— Смотри в зеркало, — приказала мягко. — Встань. Покажи себя.

Я поднялся. Ноги в двух слоях чулок дрожали, юбка едва прикрывала мокрые кружевные трусики, чокер давил сладко. В полный рост я увидел: красные щёки, размазанные губы, гладкие бёдра, швы капрона чёрные и ровные, подвязки, натянутые до предела. Корсет сжимал талию так, что дыхание стало поверхностным, соски тёрлись о кружево. Петра встала сзади, обняла, прижалась голой грудью к моей спине. Её рука скользнула под юбку, обхватила член — всё ещё твёрдый, ноющий, покрытый смазкой.

— Какая ты красивая sissy, — прошептала она мне в шею, целуя кожу над чокером. — Я хочу ещё. Сейчас. Достань из ящика то, что я сказала.

Я открыл ящик снова. Пальцы нащупали мягкий пушистый хвостик — белый, лисий, на толстой чёрной пробке с расширением. Рядом лежали длинные чёрные перчатки до локтей, кружевные, и пара туфель на шпильке, явно новых, с ремешками вокруг щиколотки. Петра взяла пробку, намазала густой смазкой, приказала нагнуться, упереться руками в зеркало. Холодное стекло коснулось ладоней. Она раздвинула мои ягодицы, провела пальцем по ещё раскрытому входу, потом приставила головку пробки.

— Дыши. Принимай. Для меня.

Жжение вернулось, но уже знакомое, желанное. Пробка вошла медленно, сантиметр за сантиметром, пока основание не прижалось плотно, а пушистый хвост не лёг вдоль позвоночника, щекоча кожу юбкой. Я всхлипнул — полнота была тяжёлой, постоянной, каждый шаг будет напоминать. Петра надела на меня перчатки сама: медленно натягивала кружево на пальцы, выше запястий, до локтей. Ткань обхватывала плотно, делала руки чужими, женскими. Потом туфли. Она опустилась на колени, взяла мою ногу в чулке, продела в ремешок, застегнула пряжку. Каблук щёлкнул о пол. Вторая нога. Я выпрямился — и мир качнулся. Высота изменила всё: бёдра подались вперёд, попа округлилась, хвост качнулся, чулки натянулись ещё сильнее.

— Ходи, — сказала она. — По комнате. Медленно. Смотри на себя.

Я сделал шаг. Шпильки цокнули. Капрон шуршал, подвязки щёлкали, пробка двигалась внутри с каждым движением, надавливая на ту самую точку. Юбка колыхалась, открывая кружево. Петра сидела на краю кровати голая, ноги раздвинуты, пальцы медленно кружили по клитору, пока она смотрела. Её глаза были тёмными, голодными.

— Блядь… ты идёшь как настоящая. Каблуки щёлкают, хвост виляет, корсет держит. Расскажи, что чувствуешь. Вслух.

— Чулки… липнут… — выдохнул я, делая ещё круг. — Пробка… глубоко. Каждая… ах… каждая ступенька бьёт внутрь. Перчатки… руки не мои. Я… я твоя шлюшка в зеркале. Хочу, чтобы ты смотрела. Хочу, чтобы трахала снова.

Она застонала, встала, перехватила меня за талию, когда я проходил мимо. Прижала к себе, поцеловала глубоко, язык горячий, требовательный. Рука сжала мой член через трусики, другая погладила хвост, чуть потянула — пробка сдвинулась, вырвав стон.

— На кровать. На спину. Ноги вверх. Хочу видеть, как каблуки блестят, пока я тебя возьму.

Я лёг. Юбка задралась сама. Петра снова надела страпон — тот же толстый, уже блестящий от предыдущего раза. Намазала смазкой, забралась между моих ног, закинула их себе на плечи так, что туфли оказались у её ушей. Хвост она отодвинула в сторону, головка страпона прижалась рядом с пробкой. Нет — она вытащила пробку медленно, с мокрым звуком, оставила хвост лежать на простыне, и сразу вошла страпоном на всю длину.

Я закричал. Полнота снова, но живая, двигающаяся. Петра трахала жёстко, ритмично, держа меня за бёдра. Каблуки дрожали в воздухе, чулки блестели от пота, корсет скрипел на крючках. Каждый толчок бил в простату, член капал на живот, оставляя прозрачные нити. Она наклонилась, грудь покачивалась, волосы падали на моё лицо.

— Ты такой узкий всё ещё. Такая хорошая дырочка. Моя соседская sissy. Я буду одевать тебя каждое утро. Заставлю готовить завтрак в юбке и чулках. Потом нагибать у раковины. Согласен? Скажи.

— Да… да, Петра… всё… я твой… трахай глубже…

Она ускорилась. Шлепки мокрые, громкие. Рука скользнула между нами, обхватила мой член, дрочила быстро, в такт. Я был на грани снова, слёзы щипали глаза от напряжения, от того, как сильно хотелось кончить и как сладко было терпеть.

— Нельзя, — прошипела она, сжимая основание. — Сначала я. Лижи мне грудь. Соси соски, пока я кончаю в тебя.

Я приподнялся на локтях, насколько позволял корсет, взял тёмный сосок в рот, сосал жадно, облизывал, пока она трахала меня всё жёстче. Петра кончила с низким гортанным стоном, бёдра задрожали, страпон глубоко внутри. Она осталась насаженной, дыша тяжело, целуя меня мокро, со вкусом своей кожи и моей слюны.

— Хорошая девочка… — прошептала. — Теперь вибратор обратно. И пробка рядом. Я хочу заполнить тебя двумя сразу. Потом — наручники. Прикую к изголовью. И буду медленно… очень медленно… пока ты не начнёшь умолять.

Она вышла, быстро достала наручники — мягкие, с мехом внутри, — защёлкнула мои запястья в перчатках над головой, к деревянной перекладине. Я дёрнулся — не сильно, только чтобы почувствовать ограничение. Петра вставила вибратор снова, на низкий гул, потом рядом, чуть выше, пробку с хвостиком. Две полноты. Растяжение жгло сладко. Она включила вибратор на пульсацию и села мне на лицо снова, раздвинув бёдра широко.

— Лижи. Не останавливайся. Чувствуй, как оба работают внутри. Как каблуки висят в воздухе. Как чулки мокрые. Ты никуда не денешься до рассвета. А утром… утром я куплю тебе каблуки повыше. И платье. И выведу в парк снова. В чулках. Чтобы все видели, чья ты шлюшка. Но пока — только я. Лижи глубже.

Я лизал, всасывал клитор, засовывал язык внутрь, пока вибратор и пробка работали вразнобой, сводя с ума. Член ныл, тяжёлый, нетронутый, капал на простыню. Петра качалась, стонала, держала меня за волосы, иногда отрывалась, чтобы посмотреть вниз — на наручники, на корсет, на хвост, виляющий от её движений.

— Расскажи ещё фантазию, — потребовала она хрипло. — Пока лижешь. Как ты хочешь, чтобы я тебя использовала завтра.

— Хочу… — всхлипнул я ей в киску, — чтобы ты разбудила меня языком… надела новый лифчик… заставила стоять у окна в юбке… пока соседи внизу… ах, блядь… и трахала страпоном… глядя, как я краснею… потом отвела в душ… вымыла… и снова нарядила… чтобы я ходил по квартире голый снизу, только в чулках и чокере… готовый… всегда готовый для твоих пальцев… для твоего члена…

Она застонала громче, тёрлась о мой рот быстрее. Вибратор сменил режим на жёсткий. Я чувствовал, как близко снова — но наручники держали, она контролировала. Петра кончила второй раз, заливая мой рот, бёдра сжались вокруг головы. Она слезла, дрожа, поцеловала меня глубоко, делясь вкусом.

— Ещё не всё, — прошептала, глядя в глаза. — Я достану большой вибратор. Тот, что толще. И буду держать его внутри, пока дрочу тебе. Медленно. До края. И обратно. Пока ты не заплачешь от желания. А потом… потом разрешу. Но только в мой рот. Чтобы проглотить всё. Понял, моя нарядная?

Я кивнул, дрожа всем телом. Пробка и вибратор всё ещё работали. Каблуки слегка стучали друг о друга. Перчатки скользили по меху наручников. Петра пошла к ящику снова, достала толстый розовый вибратор с изгибом и шипами у основания. Включила — гул стал громче. Она вытащила оба предыдущих, оставила меня пустым на секунду — я всхлипнул от потери — и сразу вставила новый, медленно, до конца. Он заполнил полностью, давил сильнее. Петра легла рядом, обхватила мой член ладонью в своём ритме, большим пальцем кружила по головке, размазывая смазку.

— Смотри на меня, — приказала. — Не закрывай глаза. Чувствуй, как я тебя дрочу. Как вибратор бьёт. Как корсет держит дыхание. Ты полностью мой. Феминизированный. Желанный. Я хочу тебя каждый день таким — в чулках, с хвостом, в каблуках. Буду писать тебе смс с работы: «Надень пояс. Жди». И ты будешь ждать. Правда?

— Правда… — выдавил я. — Я твой… Петра… пожалуйста… ещё…

Она ускорила руку, но когда я начал выгибаться, снова сжала. Оргазм откатился волной боли-сладости. Слёзы потекли по вискам. Она облизала пальцы, потом снова взялась, медленнее, мучительнее. Вибратор пульсировал. Хвост лежал рядом, готовый вернуться. Ночь тянулась, густая, бесконечная. Где-то внизу ещё догорали огни фестиваля, но здесь, прикованный, в слоях капрона и кружева, с её рукой на члене и игрушкой глубоко внутри, я знал только одно: она только разогревалась. Впереди были ещё часы — новые наряды, новые приказы, новые способы сделать меня ещё более её. И я хотел каждого.

Вибратор пульсировал всё жёстче, шипы у основания тёрлись о края, уже растянутые и чувствительные, а Петра медленно, издевательски водила ладонью по моему стволу. Большой палец кружил по головке, размазывал тягучую смазку, сжимал кольцом у основания каждый раз, когда бёдра начинали дрожать слишком сильно. Я рванул наручники — мех приятно царапнул запястья сквозь кружевные перчатки, каблуки стукнулись друг о друга в воздухе, хвост пробки качнулся и снова надавил изнутри. Корсет держал рёбра, дыхание выходило короткими всхлипами. Чулки — два слоя, мокрые от пота и её соков — липли к бёдрам, чёрный шов тянулся вверх идеально ровно, и в зеркале напротив я видел всё: растрёпанные волосы, размазанный чокер, юбку, задратую к животу, пустой лифчик, натянутый под крючками, и её руку, которая медленно убивала меня наслаждением.

— Умоляй громче, — прошептала она мне в губы, наклонившись так, что тяжёлые груди коснулись корсета. — Скажи, чья ты нарядная дырочка. Скажи, что чувствуешь.

— Твоя… Петруха… твоя sissy-шлюшка… — выдавил я, пока язык сам тянулся к её соску. — Вибратор бьёт прямо туда… пробка рядом… чулки режут… я сейчас лопну… пожалуйста, разреши…

Она усмехнулась низко, почти довольно, и выключила вибратор. Пустота ударила сильнее оргазма. Я застонал в голос, бёдра сами подались вверх, ища трение. Петра медленно вытащила игрушку, оставила пробку, потом сняла страпон с себя, намазала его заново густой смазкой и вошла одним плавным, безжалостным движением. Сантиметр за сантиметром, пока бёдра не шлёпнулись о мои. Пробка осталась внутри рядом — теснота стала почти невыносимой, два ствола давили, растягивали, заставляли мышцы пульсировать вхолостую. Она начала двигаться коротко, жёстко, держа меня за бёдра так, что каблуки дрожали у её ушей. Каждый толчок бил в простату, член подскакивал на животе, оставляя прозрачные нити на кружеве юбки.

— Смотри в зеркало, — приказала она, не сбавляя ритма. — Смотри, как тебя трахают. Как хвост виляет, как чулки блестят, как корсет сжимает талию. Ты красивый. Желанный. Не «несмотря на», а именно поэтому. Я хочу тебя таким каждое утро. Буду будить языком между ног, надевать свежие чулки, затягивать пояс туже и вести на кухню готовить кофе голышом снизу. Согласен?

— Да… блядь, да… глубже… я твой… — я лизал её соски, кусал легонько, пока она стонала и ускорялась. Шлепки мокрые, громкие, беседка давно осталась позади, теперь скрипела только кровать. Пальцы в перчатках вцепились в решётку изголовья. Я чувствовал, как близко снова — тяжёлая волна поднималась от яиц, но она снова сжала основание члена свободной рукой и прошипела:

— Ещё нет. Сначала я кончу в тебе. Соси.

Она наклонилась ниже, сунула мне в рот два пальца, мокрые от её киски, и трахала рот в том же темпе, что и жопу. Я сосал жадно, облизывал, стонал вокруг пальцев, пока её бёдра задрожали. Петра кончила с низким гортанным звуком, насаживаясь до конца, внутренности сжимаясь вокруг страпона и пробки. Жар полился по моим ягодицам на капрон. Она осталась внутри, дыша тяжело, целуя меня мокро, делясь вкусом собственной кожи.

Только когда дрожь утихла, она медленно вышла, вытащила пробку с длинным влажным звуком и наконец опустилась между моих разведённых ног. Туфли всё ещё были на мне, чулки натянуты, юбка комом у пояса. Петра обхватила губами головку — горячо, мягко, глубоко — и взяла до горла одним движением. Я закричал. После часа отказов влажное тепло рта стало пыткой. Она сосала ритмично, одной рукой дрочила основание, другой гладила швы чулок, поправляла подвязки, будто не могла налюбоваться. Глаза её блестели снизу вверх.

— Теперь. Кончай мне в рот. Всё. До капли. Хорошая девочка.

Я кончил почти сразу — мощно, долго, слёзы брызнули из глаз от облегчения. Струи били ей в глотку, она глотала, не отрываясь, сжимала губы туже, выдоила последние капли языком, облизала щёлку, потом ствол, яички, даже кружево трусиков, куда капнуло. Я трясся всем телом, наручники звенели, каблуки бессильно болтались. Петра поднялась, поцеловала меня, дала почувствовать свой вкус и мой на языке, потом села мне на грудь лицом к зеркалу и прижала мокрую киску к губам.

— Лижи дочиста. Я тоже ещё раз.

Я лизал послушно, всасывал набухший клитор, засовывал язык глубже, пока она качалась и тёрлась. Вторая её рука скользнула назад, два пальца вошли в меня легко — ещё скользкого, открытого — и согнулись, надавили. Она кончила снова, короче, острее, заливая мой рот, сжимая бёдра вокруг головы. Потом слезла, дрожа, отстегнула наручники. Запястья онемели приятно. Петра сняла с меня туфли, но чулки, пояс, корсет, лифчик, чокер и перчатки оставила. Пробку с хвостиком вставила обратно — мягко, до щёлчка — и легла рядом, прижавшись голой горячей кожей.

Мы лежали сплетённые. Её пальцы лениво гладили шов на капроне от колена до бедра, иногда чуть тянули хвост, вызывая слабую сладкую вспышку. Член наконец обмяк, тяжёлый и чувствительный, но она всё равно иногда касалась его губами — просто так, почти нежно. Воздух пах сексом, ванилью, потом, старым деревом кровати. Где-то внизу фестиваль догорал последними басами, но здесь было тихо, только наше дыхание и редкий шорох чулок, когда я двигал ногой.

— Ты останешься, — сказала она просто, голосом сиплым после стонов. — Не на ночь. Надолго. Я буду одевать тебя. Трахать. Баловать. Иногда жёстко, иногда так, что ты будешь плакать от нежности. И ты будешь ходить по этой квартире в юбках и чулках, готовый. Правда?

Я кивнул, уткнувшись лицом ей в шею, вдыхая запах. Тело гудело приятной ломотой, пробка сидела плотно, напоминая каждым микродвижением. Корсет она чуть ослабила, но не сняла. Рука её легла на чокер, большой палец гладил колечко.

Секс закончился. Мы оба были пустые и полные одновременно. Я закрыл глаза, думая, что это пик — пойманный, наряженный, оттраханный, принятый именно таким. Что дальше будет просто утро, душ, может, ещё один раз перед тем, как я поплетусь к себе переодеться.

Петра смотрела на потолок в полутьме и улыбалась краем губ — спокойно, почти сонно. Она уже знала то, чего я ещё не знал: в прихожей за дверью с вечера стояла большая коробка с полным гардеробом на мой размер — платья, каблуки выше, комплекты белья, второй страпон, ошейник посерьёзнее — заказанная ею три недели назад, сразу после того, как она в первый раз увидела через щель почтового ящика край моего чулка. Она готовила эту ночь и всё, что будет после, заранее. И уже завтра утром я это обнаружу.