Ночь на рынке: запретный поцелуй с женой лучшего друга

Ночь на рынке пахла сырым бетоном, прелыми ящиками и чем-то ещё более неприличным — моим идиотским возбуждением. Я, Дима, тридцать четыре года, стоял у пустых мясных рядов с пакетом, в котором уже лежала вырезка для шашлыка, и пытался не смотреть на Сашу так, будто она только что сошла с обложки порнопро диктофона. Она же, жена моего лучшего друга Ксавье, была здесь «случайно»: муж снова «задержался на работе», а ей, видите ли, срочно понадобились помидоры «прямо с грядки». В полночь. На закрытом рынке. Логика железная.

Мы знали друг друга лет десять. Шутили грязно, когда Ксавье отворачивался. Она трлась бедром о мою руку за столом так, будто проверяла, не сработает ли у меня аварийный тормоз. Я ловил её голодные взгляды и делал вид, что занят салатом. Сейчас, под тусклыми фонарями между пустыми лотками, всё это выглядело особенно глупо.

— Ну мы и парочка, — хмыкнул я, пиная ногой ящик. — Друг пашет до ночи, а мы тут, как два извращенца на свидании с помидорами. Если он нас увидит, я скажу, что проверял свежесть твоей задницы на прочность.

Саша фыркнула, прикрывая рот ладонью, но глаза блестели.

— Ой, заткнись. Ты сам стоишь с пакетом мяса и таким лицом, будто уже решил, куда его засунуть. И не в шашлык.

Мы ржали. По-настоящему, до слезящихся глаз, потому что это было до смешного запретно. Ксавье — мой бро с первого курса, человек, с которым я делил общагу, девушек и потом уже взрослые тупые тайны. А я тут пялился на его жену и думал, как бы она смотрелась без этих обтягивающих джинсов. Саша знала. Я знал. Мы оба делали вид, что это просто «дружеский стёб», пока напряжение не стало густым, как тот майонез, который она как-то размазала мне по пальцу «случайно».

Мы побрели глубже между рядами. Ряды были пустые, торговцы давно свалили, остались только коробки, тень и наш общий поехавший мозг. Саша вдруг «неловко» задела ногой ящик, помидор покатился по бетону. Она нагнулась медленно, демонстративно, джинсы обтянули круглую задницу так, что я чуть не подавился воздухом. Ткань легла в ложбинку, и я отчетливо представил, как туда можно было бы плюнуть и войти.

— Ой, какой неуклюжий, — протянула она через плечо, не выпрямляясь. — Давно уже хочу попробовать, как целуется лучший друг моего мужа. Интересно, он такой же грязный на язык, как в шутках?

Я сглотнул.

— Слушай, если я сейчас скажу, что мой язык сертифицирован как «только для жён друзей», ты меня позовёшь в суд или на колени?

Она выпрямилась, помидор в руке, и подошла ближе. В тёмном углу между двумя рядами лотков света почти не было. Саша прижалась всем телом — грудью к груди, бедром к моему стояку, который уже давно перестал притворяться вежливым. Её ладонь скользнула вниз по животу и легла прямо на ширинку, сжала сквозь джинсы.

— Бля, Дима… — голос сел. — Мы оба понимаем. Хотим именно потому, что нельзя. Если можно было бы — было бы скучно, как секс по расписанию с Ксавье, когда он не «на работе».

Я тихо выдохнул ей в волосы. Пахло её парфюмом и чем-то тёплым, женским.

— Ты сейчас держишь мой член через ткань и философствуешь. Классика. Ладно. Я тоже хочу. Хочу вылизать тебя так, чтобы ты забыла имя мужа на пять минут. И да, это пиздец как нельзя. Поэтому — ещё горячее.

Саша сама схватила меня за ремень, пальцы ловко расстегнули пряжку, и потянула глубже в тень, за штабеля пустых ящиков. Там пахло картоном и пылью, но нам было насрать.

Она опустилась на колени прямо на деревянные ящики. Джинсы натянула, коленки упёрлись, и глянула снизу вверх с этой своей озорной ухмылкой — той самой, от которой у меня всегда вставало ещё в гостях у них, когда Ксавье ходил за пивом на кухню.

— Ну давай, покажи, чем ты лучше мужа в этой части, — прошептала и расстегнула мне ширинку.

Мой член выскочил тяжёлый, толстый, уже мокрый на головке. Саша обхватила основание ладонью, провела языком по всей длине снизу вверх, собрала каплю и зажмурилась, будто пробовала дорогой соус.

— Мм. Свежий. Как с рынка.

И заглотила. Жадн, глубоко, до самого горла. Я почувствовал, как головка упёрлась, как горло сжалось, как слюна потекла по моим яйцам. Она не отстранялась — наоборот, подалась ещё, пуская слюни, глядя мне прямо в глаза. Слёзы выступили в уголках от усилия, но улыбка осталась. Я зарычал сквозь зубы, пальцы впутались ей в волосы.

— Вот так… глотай, жена лучшего друга. Если Ксавье узнает, он меня убьёт мясным ножом. А я всё равно кончу тебе в глотку за это.

Она всхлипнула от возбуждения вокруг члена, слюна блестела на подбородке, рука сжимала то, что не влезало. Я трахал её рот короткими толчками, она принимала, иногда отстранялась, чтобы хлебнуть воздуха, и снова насаживалась, языком вылизывая уздечку. Юмор не отпускал даже сейчас:

— Если нас поймает охранник, скажем, что я проверял свежесть рыбы. Ртом. Твоим.

Саша прыснула прямо на члене, вибрация прошла до яиц, и я чуть не кончил раньше времени. Вытащил изо рта с влажным звуком. Слюна тянулась ниткой от её губ к головке.

— Моя очередь, — хрипло сказал я. — Залазь на прилавок.

Подхватил её под задницу, посадил на холодный деревянный прилавок. Джинсы и трусики сорвал одним движением — ткань треснула, ей было плевать. Раздвинул ей ноги широко, колени к плечам почти. Киска была уже мокрая, блестела в тусклом свете, губы распухшие, клитор набух. Я провёл большим пальцем, собрал влагу, показал ей.

— Смотри, какая ты текучая для «просто помидоров».

И уткнулся лицом. Язык плоско прошёлся по всей щели снизу вверх, собрал сладковатый вкус, затем сфокусировался на клиторе — кругами, потом всасывая. Саша зашипела, пальцы вцепились мне в волосы, бёдра дрогнули.

— Блядь, Дима… туда… да, вот так, лижи жену друга, сука…

Я ввёл два пальца сразу, изогнул, нашёл точку, и трахал ими в ритме с языком. Она текла мне на подбородок, на прилавок, мышцы сжимали пальцы. Я вылизывал жадно, громко, специально чмокая, чтобы она слышала, какая она мокрая. Юмор вырвался снова, прямо в её киску:

— Ксавье думает, ты дома сериалы смотришь. А ты тут размазываешь сок по моему лицу. Классный сериал, кстати.

Саша уже не смеялась — только постанывала сквозь зубы, стараясь не орать во весь рынок. Ноги тряслись у меня на плечах, пятки впивались в спину. Я ускорился, языком барабанил по клитору, пальцы вбивал глубже. Она начала сжиматься волнами, дышать прерывисто, шептать «ещё, ещё, почти…»

Я не дал ей дойти до края полностью. Замедлился в последний момент, просто держал язык прижатым, чувствуя, как она пульсирует на грани. Саша всхлипнула от злости и возбуждения, дёрнула меня за волосы.

— Ты… издеваешься…

— Ага. Хочу, чтобы ты помнила эту ночь ещё долго. И чтобы у тебя было куда идти в следующей… сцене.

Я снова лизнул глубоко, медленно, собирая всё, что она натекла. Встал, член всё ещё стоял колом, блестел от её слюны. Саша сидела на прилавке с раздвинутыми ногами, трусики где-то внизу, джинсы на одной лодыжке, глаза пьяные, губы припухшие. Между нами висело несказанное: мы только начали. Рынок был пуст, ночь длинная, а запрет — всё ещё горячий, как раскалённая сковородка.

Она потянула меня ближе за рубашку, шепнула в губы:

— Не вздумай останавливаться на десерте, Дима. Я ещё не попробовала, каково это — когда лучший друг мужа входит целиком. И если ты сейчас скажешь какую-нибудь шутку про шашлык…

Я усмехнулся, провёл головкой по её мокрой щели, но не вошёл. Пока.

— Шутка будет потом. Сначала — мясо.

Он приставил головку плотнее, размазал её по распухшим губам, и Саша сама подала бёдра навстречу. Я вошёл медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как горячая теснота обхватывает, как стенки дрожат и тянут внутрь. До конца. Она выдохнула сквозь зубы, глаза закатились, и я на секунду замер, просто чтобы дать нам обоим осознать, какой мы оба ебанутые.

— Бля… — прошептала она мне в шею. — Ты толще, чем я представляла, когда дрочила под одеялом, пока Ксавье храпел рядом. И да, я представляла. Часто. С деталями.

Я усмехнулся и начал двигаться. Короткие глубокие толчки, прилавок под ней скрипел, деревянная поверхность холодом била в голую задницу. Киска чавкала уже громко, мокро, неприлично. Я держал её за бёдра, пальцы впивались в мягкую кожу, и каждый раз, когда головка упиралась в шейку, Саша всхлипывала и пыталась насадиться ещё глубже.

— Смотри на меня, — сказал я. — Хочу видеть лицо жены лучшего друга, когда её трахают на рынке среди ящиков. Ксавье, небось, сейчас презентацию правит. А ты… ах, сука, как ты сжимаешься.

Она рассмеялась прерывисто, потом застонала, когда я ускорился. Ноги обхватили меня за пояс, пятки колотили по спине. Грудь под тонкой кофтой подпрыгивала, я задрал ткань, засунул сосок в рот, прикусил, пососал. Саша рванула меня за волосы.

— Если он узнает… — она задыхалась, — …я скажу, что это был эксперимент по свежести. Ты — контрольная группа. А помидоры… ах, блядь, правее… помидоры уже просрочены по сравнению с этим.

Я вытащил почти до конца, вогнал резко. Прилавок качнулся. Юмор не умирал даже когда член ходил поршнем и её сок стекал мне на яйца.

— Эксперимент? Тогда фиксируем: жена друга принимает хуй лучше, чем любой шашлык принимает маринад. Запиши в протокол.

Она прыснула, сжалась вокруг меня от смеха, и вибрация чуть не отправила меня. Я выругался, замедлился специально. Пальцем нашёл клитор, тёр кругами в том же ритме, в котором ебал. Саша уже не сдерживала голос — короткие «а-а-ах», «ещё», «глубже». Рынок отвечал эхом пустых рядов, и это было одновременно стрёмно и пиздецки горячо.

Я вытащил, развернул её на живот прямо на прилавке. Джинсы всё ещё болтались на одной лодыжке, как флаг поражения. Задница круглая, идеальная, с красными следами от моих пальцев. Я шлёпнул ладонью — звук хлесткий, она ойкнула и выгнулась. Плюнул между ягодиц, размазал, приставил снова и вошёл сзади одним толчком. Глубже. Угол другой. Она закричала в кулак, потом засмеялась сквозь стон.

— Дима, ты ебёшь меня, как будто мстишь за все те разы, когда я тёрлась о тебя под столом и делала невинные глаза. Мсти дальше. Жёстче.

Я держал её за талию, вколачивал быстро, бёдра шлёпали о задницу. Другой рукой дотянулся, нашёл клитор снова, щипал, гладил. Она текла ручьём, лужа уже блестела на дереве. В голове крутилось только одно: это Ксавьева жена, мой бро, общага, тосты на свадьбе, а сейчас я смотрю, как его женщина разъезжается на моём хуе и просит ещё.

— Если охранник сейчас выйдет с фонариком, — пропыхтел я, — скажем, что проверяем прочность прилавков. Нагрузка — один дилдо в человеческом обличье и одна очень мокрая замужняя киска.

Саша задыхалась от смеха и от того, как я бил в точку. Она подавалась назад сама, насаживалась, ягодицы тряслись. Я наклонился, укусил её за плечо, прошептал прямо в ухо:

— Хочу кончить в тебя. Прямо так. Чтобы ты шла домой к мужу с моей спермой между ног. Но пока рано. Сначала ты кончишь мне на хуй так, чтобы слышал весь район.

Я ускорился, пальцы на клиторе стали жёстче, круговые, быстрые. Она напряглась вся, ноги задрожали, киска запульсировала частыми сильными сжатиями. Саша задушила крик в собственном предплечье, тело выгнулось дугой, и я чувствовал каждую волну — горячую, мокрую, жадную. Она кончала долго, с дрожью, с тихими всхлипами «блядь-блядь-блядь», и я продолжал медленно толкаться внутри, продлевая.

Когда отпустило, она обмякла на прилавке, дышала тяжело, улыбалась криво и довольно.

— Свинья… — прошептала. — Ты специально ждал, пока я почти сорвусь, чтобы потом добить. Как в прошлый раз языком.

Я вышел, член блестел от неё, тяжёлый, пульсирующий. Развернул её лицом ко мне, поднял, она обхватила ногами. Стоя, я снова вошёл — теперь медленнее, глубже, глядя в глаза. Поцелуй получился грязный, с языками, с прикусыванием губ, со вкусом её самой на моём рту. Она сосала мой язык так же жадно, как минуту назад сосала хуй.

Мы переместились. Я нёс её к штабелю ящиков глубже в тень, там пахло картоном и старым перцем. Посадил на край, вошёл снова. Теперь она сама контролировала — руки на моих плечах, бёдра качались вверх-вниз, киска глотала целиком. Я поддерживал под зад, помогал, смотрел, как она кусает губу и иногда хихикает от собственной наглости.

— Представляешь его лицо? — сказала она, насаживаясь особенно глубоко. — «Саш, как помидоры?» А я такая: «Свежие. А ещё я отсосала Диме и села на его хуй. Цены отличные».

Я рассмеялся прямо ей в грудь, потом прикусил сосок.

— Я скажу: бро, я просто проверял, не подвели ли тебя поставщики. Жена в полном порядке. Особенно внутри.

Она засмеялась, сжалась снова, и я почувствовал, как близко. Вытащил. Саша сразу соскользнула на колени, снова взяла в рот — жадно, до горла, слюняво, глядя снизу вверх. Язык крутил, рука дрочила основание, вторая гладила яйца. Я стонал сквозь зубы, пальцы в её волосах.

— Вот так… жена друга глотает, как будто это её работа на полставки. Если Ксавье «задержится» ещё раз — будем устраивать ночные ревизии рынка чаще.

Она отстранилась, провела языком по головке, собрала свою же влагу, смешанную с моей смазкой.

— Не кончай пока. Хочу ещё. Хочу, чтобы ты меня взял на тех ящиках вон там, где картошка. И чтобы ты говорил ещё больше гадостей про него. Мне от этого мокрее.

Я поднял её, развернул, уперла руками в высокий штабель. Вошёл сзади снова. Теперь медленнее, но глубже, почти до упора, с паузами, чтобы она чувствовала каждую венку. Рука скользнула вперёд, два пальца в киску рядом с хуем — растянул, она застонала громче. Потом пальцы к клитору.

Напряжение висело густое. Мы оба знали: если продолжим так же, кончим слишком быстро, а ночь ещё только разгоралась. Где-то вдалеке скрипнула дверь — может, ветер, может, охранник обошёл дальний угол. Мы замерли на секунду, член внутри, её мышцы дрожат, потом одновременно прыснули от адреналина и продолжили тише, жёстче, злее.

Я шептал ей в затылок всё, что копилось годами: как смотрел на неё в купальнике на даче, как представлял, пока дрочил в их гостевом туалете, как хотел нагнуть прямо за столом, когда Ксавье ходил за соусом. Она отвечала стонами и фразами ещё грязнее, двигала бёдрами навстречу, просила не жалеть.

Мы сменились ещё раз. Теперь она сверху, я полулёжа на куче пустых мешков. Саша оседлала, направляла сама, крутила тазом, поднималась почти до выхода и падала вниз тяжёлым влажным звуком. Грудь в моих руках, соски твёрдые. Я поднимал бёдра навстречу, встречал каждый раз. Она уже снова приближалась — дыхание сбилось, щёки красные, глаза мутные.

— Не останавливайся… — требовала. — Хочу вторую. Прямо сейчас. А потом… потом ты меня ещё раз вылижешь, пока я не перестану чувствовать ноги. И только потом разрешу тебе кончить. Куда скажу.

Я ухмыльнулся, держал её за бёдра, помогал насаживаться быстрее. Внутри всё горело от запрета, от того, как правильно это было неправильно. Рынок молчал вокруг, только наши тела шлёпали, чавкали, стонали. Я чувствовал, как она снова начинает сжиматься, и сам был на грани, но держался — потому что акт ещё не кончен, потому что впереди ещё целая ночь и ещё два куска этой сладкой измены.

Она наклонилась, кусанула мне губу, прошептала горячо:

— Ещё глубже. И скажи ещё раз, чей я сейчас.

Я вогнал до предела, пальцы впились.

— Моя. На эту ночь. Жена лучшего друга — моя мокрая дырка на закрытом рынке. И Ксавье может хоть до утра презентации править.

Саша всхлипнула от этих слов, снова понесло, и я продолжал двигаться внутри пульсирующей жадной киски, уже планируя, куда утянуть её дальше между рядов, пока никто не пришёл, пока можно ещё вот так — грязно, смешно и абсолютно нельзя.

Она сжалась вокруг меня второй раз — уже сильнее, злее, будто тело решило отомстить за все годы недотраха под боком у мужа. Я держал её бёдра и вбивал снизу, пока Саша тряслась, кусала мне плечо и тихо выла «бля-бля-бля», а киска пульсировала так жадно, что я едва не сорвался. Когда отпустило, она обмякла на мне, тяжело дыша, волосы растрепались, слюна блестела в уголке рта.

— Свинья… опять специально… — прошептала она, но улыбка выдавала. — Ты меня добиваешь. Я уже почти не чувствую ноги.

— Это только разминка, — я шлёпнул её по заднице, поднимая. — Вставай. Картошка ждёт.

Я вынес её на руках между рядами, член всё ещё твёрдый, блестящий от неё, прижимался к животу. Штабель с пустыми сетками от картошки стоял глубже, в совсем тёмном углу, где фонарь едва дотягивался. Пахло землёй и старым мешковиной. Я сбросил её на кучу, она сразу встала раком, упёрлась локтями в мешки, задница вверх — круглая, с красными следами от ладоней, киска опухшая, мокрая, капельки стекали по внутренней стороне бёдер.

— Ну давай, — обернулась через плечо, голос хриплый от стонов. — Покажи, чем ты лучше Ксавье в этой позе. Он всегда боится, что я слишком громко, а ты… ты можешь.

Я вошёл сразу до конца. Она подавилась вдохом, мешки зашуршали. Я взял жёстче — руки на талии, бёдра шлёпали о зад, каждое движение выбивало из неё короткий «а-ах». Юмор не отпускал даже сейчас:

— Если он спросит, почему ты хромаешь, скажи, что поскользнулась на помидоре. А хромота — от слишком свежего мяса. Экспериментального.

Саша прыснула, сжалась от смеха, и я застонал, замедляясь специально.

— Не смей… смеяться на хуе… сейчас кончу раньше времени.

— Тогда говори гадости, — она подавалась назад сама, насаживалась глубже. — Про него. Мне от этого течёт сильнее. Представляю его рожу, когда он думает, что я дома в пижаме.

Я наклонился, прикусил ей шею, шептал прямо в ухо, не переставая ебать:

— Помнишь прошлый Новый год? Ты в том чёрном платье, а он ушёл за шампанским. Я стоял на балконе и дрочил, глядя, как ты смеёшься. Представлял, как задираю тебе это платье и трахаю прямо у ёлки, пока он ищет штопор. А ты сейчас… ах, сука… разъезжаешься на мне лучше любой фантазии.

Она застонала громче, пальцы впились в мешковину.

— Ещё… расскажи, как в туалете у нас. Я знала. Слышала, как ты… ах… запираешься.

— Знал, что слышишь. Специально. Думал о твоей киске, пока ты за стенкой перемывала тарелки. Хотел выйти, прижать тебя к раковине и вставить, пока он смотрит футбол. А сейчас ты моя. На картошке. И твой муж может хоть весь офис перетрахать — ты всё равно здесь, с моим хуем внутри.

Я добавил пальцы — два рядом с членом, растянул её, она вскрикнула, подалась сильнее. Потом пальцы на клитор, круговые, быстрые. Саша начала дрожать снова, ближе к третьему.

Где-то вдалеке снова скрипнуло — тяжёлые шаги, фонарик мелькнул между дальними рядами. Мы замерли на секунду, я весь внутри, её мышцы сжимают. Охранник бормотал что-то себе под нос, проходя метров за тридцать. Саша тихо хихикнула в мешок, я прикусил губу, чтобы не заржать.

— Тише, жена друга, — прошептал. — А то проверка свежести перейдёт в допрос с пристрастием.

Когда шаги стихли, я вытащил, развернул её на спину прямо на мешках. Ноги закинул себе на плечи, вошёл снова — угол сумасшедший, глубокий. Она закрыла рот ладонью, глаза закатились. Я ебал медленнее, но жёстче, следя, как её грудь подпрыгивает, как соски твердеют.

— Смотри на меня, — потребовал. — Хочу видеть, как ты кончаешь в третий раз, думая, что Ксавье сейчас, может, звонит тебе «я задержался, солнышко». А ты не берёшь, потому что рот занят моим языком или хуем. Выбери.

Она убрала руку, потянула меня за рубашку, поцеловала грязно, с зубами.

— Языком… сначала языком. Хочу, чтобы ты меня вылизал опять, пока я ещё пульсирую. А потом… потом пусть кончит, куда скажу. Но не сейчас. Ещё рано. Ночь длинная, Дима. Мы только разогрелись.

Я вышел, опустился на колени между её раздвинутых ног. Киска была красная, опухшая, блестела от нашего смешения. Я лизнул плоско, собрал всё — свой вкус, её, сладковато-солёный. Она дёрнулась, вцепилась мне в волосы. Я сосал клитор, вводил язык глубже, пальцами трахал, растягивал. Саша уже не сдерживалась — короткие стоны, бёдра дёргались, она тёрлась мне о лицо.

— Блядь… Дима… ты ебёшь меня языком лучше, чем он когда-либо хуем… ещё… вот так… я сейчас…

Третий оргазм накрыл резко. Она сжала бёдра вокруг моей головы, задушила крик, тело выгнулось, и я чувствовал, как она кончает прямо мне в рот — горячо, пульсируя, ещё больше влаги. Я вылизывал до последней капли, пока она не обмякла, дрожа и хихикая сквозь слёзы возбуждения.

— Свинья… — прохрипела. — Ты специально делаешь так, чтобы я потом не могла ходить ровно. Чтобы Ксавье заметил и спросил. А я скажу: «Дорогой, просто очень свежие помидоры. И очень твёрдый… огурец».

Я встал, член стоял колом, вены вздулись, головка мокрая. Саша села, обхватила ладонью, провела медленно, собирая всё, что осталось от неё.

— Не кончай. Хочу ещё одну позу. Вон там, у мясных крюков. Пустые, но… атмосферно. И чтобы ты говорил, как сильно тебе нельзя. Мне от запрета мокрее, чем от любого языка.

Я поднял её снова. Ноги у неё правда подкашивались — отлично. Провёл между пустыми рядами к старому крюку, где когда-то висели туши. Прижал её спиной к холодной металлической стойке, поднял одну ногу, вошёл стоя. Теперь медленно, почти издевательски. Каждый сантиметр она чувствовала, смотрела мне в глаза и улыбалась этой своей озорной ухмылкой.

— Представляешь, — прошептала, насаживаясь. — Если он узнает… «Бро, я просто проверял, не протухла ли твоя жена». А она… ах… свежая. Очень. Особенно когда её лучший друг трахает у крюков.

Я засмеялся ей в шею, ускорился. Рука между нами, пальцы на клиторе. Она уже снова начинала сжиматься — четвёртый? Я сам был на грани, яйца ныли, но держался. Шептал всё грязнее:

— Хочу, чтобы ты утром сидела за завтраком с ним, пила кофе, а между ног ощущала, как я тебя разъебал всю ночь. Чтобы когда он полезет целовать — ты вспоминала мой вкус. Чтобы дрочила в душе, думая обо мне, а не о нём.

— Да… — она уже задыхалась. — И чтобы ты пришёл в гости на выходных. И чтобы мы опять… ах, блядь, глубже… опять нашли угол. Пока он на кухне. Я хочу рисковать ещё. Хочу, чтобы это было постоянно. Ты мой секретный шашлык теперь.

Я вытащил почти до конца, вогнал резко. Стойка звякнула. Где-то снова послышался шорох — может, крыса, может, охранник на втором круге. Адреналин ударил сильнее. Я развернул её лицом к стойке, вошёл сзади, держа за волосы. Теперь коротко, жёстко, шлёпая бёдрами.

Саша подавалась, стонала в кулак, иногда хихикала от собственной наглости:

— Если поймают… скажем, что я помогаю тебе выбирать вырезку. На ощупь. Очень тщательно. А ты… ты проверяешь, как она держит форму под нагрузкой.

Я чувствовал, как близко оба. Её киска уже не отпускала, сжимала ритмично. Я замедлился специально, вышел, потёр головкой по клитору, не входя.

— Ещё нет. Хочу, чтобы ты села на меня вон на том прилавке у фруктов. И чтобы ты сама решала темп. А я буду рассказывать, как трахал тебя в голове все эти годы на каждом их семейном ужине.

Она кивнула, глаза пьяные, губы припухшие. Мы побрели дальше — голые почти, джинсы болтались на одной её лодыжке, моя рубашка расстёгнута, член торчал. Смех бил волнами от абсурда: закрытый рынок, жена лучшего друга, и мы как два идиота ищем новую точку для измены.

У фруктового прилавка я сел на край, она оседлала лицом ко мне. Направила сама, опустилась медленно, до основания. Закачалась. Грудь в моих руках, я сосал соски, кусал слегка. Она крутила тазом, поднималась и падала, чавканье громкое в тишине.

— Чей я? — спросила снова, голос срываясь.

— Моя. На эту ночь. И на следующую, если он опять «задержится». Жена Ксавье — моя личная мокрая дырка между ящиками. И я буду ебать тебя, пока ты не забудешь, как его зовут, хотя бы на час.

Она всхлипнула, ускорилась. Я чувствовал четвёртую волну, поднимающуюся в ней, и свою — опасно близко. Но держал. Руками поднимал её и насаживал сильнее. Шептал ещё:

— Потом ты пойдёшь домой. С моей спермой или без — как скажешь. Но сначала… сначала я хочу вылизать тебя ещё раз после того, как кончу. Хочу, чтобы ты сидела у него на диване и знала, что я всё ещё на языке. А завтра… завтра я напишу тебе «помидоры были огонь» и буду ждать, когда он снова задержится.

Саша уже кончала — тихо, дрожа, впиваясь ногтями мне в спину. Я продолжал двигать её на себе, продлевая, сам на самом краю, но не давая себе сорваться. Когда отпустило, она обняла меня за шею, дышала тяжело, хихикнула:

— Ты… не кончил. Специально. Свинья.

— Ага. Потому что хочу ещё. Хочу туда, где холодильники. Холодно будет. И ты будешь сжиматься сильнее. И если охранник придёт — спрячемся внутрь. Представляешь отчёт: «Нашёл двух извращенцев в морозилке с помидорами».

Она рассмеялась, поцеловала меня, провела языком по губам.

— Веди. Я ещё не наелась. И ты тоже. Ночь только началась, Дима. А запрет… запрет всё ещё горячий, как твой хуй.

Я поднял её, член всё ещё внутри, сделал несколько шагов так — она обхватила ногами. Мы двигались глубже в тень, к ряду старых холодильных шкафов, где пахло железом и холодом. Она уже снова начала слегка покачиваться на мне, я отвечал короткими толчками. Где-то далеко лайнула собака, рынок хранил наши секреты. Я чувствовал, как напряжение не спадает — только растёт. Ещё позиции, ещё грязные шутки про мужа, ещё риск, ещё её просьбы «жёстче» и «глубже». И главное — я всё ещё не кончил. Она тоже хотела большего. Мы оба знали: это далеко не конец. Только третья часть долгой, смешной и абсолютно запретной ночи.

Я толкнул её спиной к холодному металлу холодильного шкафа. Саша ойкнула, соски мгновенно затвердели от ледяного касания, и киска вокруг моего хуя сжалась так сильно, что я чуть не взвыл. Воздух здесь пах железом, инеем и нашей общей похотью. Я подхватил её под бёдра, вошёл глубже — до самого упора, медленно, чтобы она чувствовала каждую венку, каждую пульсацию.

— Холодно, сука… — прошипела она, но сама насадилась сильнее, обхватывая ногами. — Еби быстрее, пока я не превратилась в эскимо. И говори. Про него. Мне от этого течёт даже сильнее, чем от твоего толстого хуя.

Я начал двигаться. Короткие жёсткие толчки, металл за её спиной глухо лязгал. Рукой добрался до клитора, тёр кругами в том же ритме. Саша уже снова мокрела ручьём — сок стекал по моим яйцам, капал на бетон.

— Представляешь, — пыхтел я ей в ухо, — Ксавье сейчас сидит в офисе, правит слайды, а его жена насаживается на хуй лучшего друга в морозилке. Если он позвонит — не бери. Скажи потом, что телефон сел. А на самом деле ты села. На меня. До синяков на заднице.

Она рассмеялась прерывисто, потом застонала, когда я резко вогнал. Где-то вдалеке снова мелькнул фонарик. Шаги. Охранник. Мы замерли, хуй наполовину внутри, её мышцы дрожат от холода и адреналина. Саша тихо хихикнула мне в шею.

— Если зайдёт… скажем, что проверяем срок годности. Твоего мяса. Ртом и киской. Очень тщательно.

Шаги прошли мимо. Я вытащил, развернул её лицом к шкафу, задрал одну ногу высоко и вошёл сзади одним толчком. Глубже. Угол такой, что головка била прямо в точку. Саша вскрикнула в кулак, потом снова засмеялась сквозь стон.

— Жёстче, Дима. Мсти за все те ужины, где я тёрлась об тебя ногой под столом. Он думал, я просто неуклюжая. А я дрочила в ванной после, вспоминая, как у тебя стоит.

Я вбивал её, держа за волосы, шлёпая бёдрами о круглую задницу. Другой рукой щипал клитор, растягивал губы пальцами рядом с хуем. Она текла так, что лужа блестела даже в полумраке. Юмор бил волнами:

— Когда он спросит, почему ты хромаешь, скажи: поскользнулась на особо сочном помидоре. А хромота — от экспериментального маринада. Моего. Прямо в пизду.

Саша сжалась от смеха, и вибрация прошла по всему хую. Я застонал, замедлился специально — не сейчас. Вытащил, опустился на колени прямо на холодный бетон. Раздвинул ей ягодицы, лизнул от клитора до дырочки, собрал всё, что натекло. Язык плоско, жадно, громко чмокая. Она дёрнулась, вцепилась в край шкафа.

— Блядь… вылизываешь жену друга, как последний извращенец… ещё… вот так… я сейчас снова…

Я ввёл два пальца, изогнул, трахал ими, пока сосал клитор. Третий? Четвёртый? Она уже сбилась со счёта. Оргазм накрыл резко — бёдра затряслись, киска пульсировала мне на язык, горячая влага брызнула. Я вылизывал до последней капли, пока она не обмякла, дрожа и хихикая.

— Свинья… ноги снова отнялись. Ты специально.

— Ага. Картошка, крюки, теперь морозилка. Классический тур по рынку для жён лучших друзей. Вставай. Хочу, чтобы ты отсосала, пока я не отошёл.

Саша опустилась на колени, не глядя на холод. Обхватила мой блестящий от неё хуй ладонью, провела языком по всей длине, собрала наш смешанный вкус. Заглотила глубоко, до горла, слюни потекли по яйцам. Смотрела снизу вверх с этой озорной ухмылкой. Я зарычал, пальцы в её волосах, коротко трахал рот.

— Глотай, жена Ксавье. Если он узнает — скажу, что ты просто помогала выбирать вырезку. На вкус. Очень глубоко. А ты… ах, сука… сосёшь лучше любой шлюхи с рынка.

Она отстранилась, нитка слюны тянулась от губ к головке.

— Не кончай в рот. Хочу в себя. Глубоко. Чтобы шла домой с твоей спермой между ног. Чтобы когда он полезет целовать на пороге — я вспоминала, как ты заливал меня. И дрочила потом в душе, думая только о тебе.

Я поднял её, прижал снова к металлу, вошёл стоя. Теперь медленно, почти издевательски — каждый сантиметр. Она смотрела в глаза, кусала губу, сама крутила бёдрами.

— Чей я сейчас? — прошептала.

— Моя. Мокрая, жадная, запретная дырка лучшего друга. И Ксавье может хоть до утра презентации ебать — ты всё равно здесь, с моим хуем до шейки.

Я ускорился. Рука между нами, пальцы на клиторе барабанили. Саша уже снова начинала сжиматься — очередная волна. Я сам был на грани, яйца ныли, но держался. Шептал ещё грязнее, быстрее:

— Утром сядешь с ним завтракать. Кофе, тосты. А между ног будешь чувствовать, как я тебя разъебал всю ночь. Когда он обнимет — вспомнишь мой вкус на языке. Когда трахнет по-быстрому перед работой — сравнишь и поймёшь, кто толще, кто глубже, кто грязнее. И будешь писать мне «помидоры огонь», а я буду знать, что ты течёшь, вспоминая.

Она всхлипнула, впилась ногтями в плечи, кончила снова — сильно, с дрожью, с тихим воем в мою рубашку. Киску сжало так ритмично, что я не выдержал. Вбил до конца, замер, и кончил — густо, долго, пульсируя глубоко внутрь. Струи за струёй. Саша стонала, принимая, сжимая ещё сильнее, будто доила.

— Да… заливай… всю… чтобы капало, пока дойду до дома…

Я толкнулся ещё несколько раз, выдавливая остатки. Потом медленно вышел. Сперма сразу потекла по внутренним бёдрам белыми густыми каплями, смешиваясь с её соком. Саша провела пальцами, собрала, сунула себе в рот, пососала, глядя мне в глаза.

— Мм. Свежий. Как с рынка. Лучше любого шашлыка.

Мы стояли, тяжело дыша, в холоде холодильника, голые, мокрые, в сперме и слюне. Где-то снова скрипнула дверь — охранник на третьем круге. Мы быстро, смеясь через силу, натянули одежду. Джинсы у неё были порваны, трусики потеряны где-то между ящиками. Моя рубашка в пятнах. Она поцеловала меня грязно, с языком, со вкусом нас обоих.

— В следующие раз, когда он «задержится»… — прошептала, поправляя волосы. — Ты уже знаешь, где меня искать. И бери побольше мяса. Нам ещё эксперименты ставить.

Я шлёпнул её по заднице на прощание. Она ушла между рядами, слегка хромая, а я смотрел, как между ног у неё блестит моя сперма в тусклом свете фонарей. Пакет с вырезкой валялся забытый. Рынок снова пах бетоном и прелыми ящиками, но теперь ещё и нами.

А утром Ксавье обнял меня за плечо, назвал лучшим другом на свете и предложил шашлык из той самой вырезки — и я улыбнулся, всё ещё чувствуя, как его жена сжималась вокруг моего хуя.