Запретный огонь в доме, который мы сторожим

Я сидел в тишине огромного загородного дома уже третью неделю. Меня зовут Хассан, мне двадцать восемь лет, и моя работа ночным охранником здесь стала настоящим подарком: хорошие деньги, свободное время днём и полная власть над этим трёхэтажным особняком с бассейном, винным погребом и садом, который уходил в лес на несколько гектаров. Хозяева уехали в длительный отпуск за границу, оставив меня одного следить за порядком. Мой лучший друг, их сын, тоже был далеко, развлекался где-то на юге. Но когда я думал о его мачехе, Петре, внутри всегда вспыхивал тот самый запретный огонь, который жег меня ещё со школы.

Петре было сорок два года. Строгая, всегда ухоженная, с безупречной кожей, тёмными волосами до лопаток и фигурой, от которой у меня до сих пор вставал. Она не была кровной матерью моему другу — просто мачеха, которая появилась в их жизни, когда ему было уже пятнадцать. Для меня она оставалась «тётей Петрой» — недоступной, элегантной женщиной, которая иногда улыбалась мне чуть дольше, чем следовало, когда я оставался у них ночевать. Я помню, как дрочил в их гостевой комнате, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить стоны, представляя, как снимаю с неё строгий костюм и вонзаюсь в её влажную пизду. Эти воспоминания не отпускали даже сейчас.

В тот вечер я только что закончил обход территории. Было жарко, поэтому я ходил по дому в одних свободных шортах, голый по пояс, с рельефным торсом, который успел накачать за последние годы. Вдруг на подъездной дороге зажглись фары. Я напрягся, но узнал её машину. Петра вышла из неё в лёгком летнем платье, которое плотно обтягивало тяжёлые груди и округлые бёдра. В руках — небольшая дорожная сумка.

— Хассан? — удивилась она, когда я открыл дверь. Её голос был низким, чуть хрипловатым, как всегда. — Не думала, что здесь кто-то есть. В городе душно, как в аду. Решила сбежать сюда на пару дней. Ты не против?

Я проглотил ком в горле. Её взгляд скользнул по моей голой груди, по шортам, и я заметил, как она на секунду задержалась на низу живота.

— Конечно нет, Петра. Дом большой, места хватит. Я просто сторожу.

Она улыбнулась той самой строгой улыбкой, от которой у меня в школе всегда немели колени. Пока она поднималась в свою комнату, чтобы переодеться, я стоял в холле и пытался унять сердцебиение. Теперь мы были вдвоём в этом пустом доме. Каждый шаг, каждый взгляд приобретал совсем другой смысл. Когда она спустилась через десять минут, на ней был короткий шёлковый халат цвета слоновой кости. Он едва доходил до середины бёдер, а пояс был завязан так небрежно, что при каждом движении ткань расходилась, открывая гладкую кожу декольте и край тёмного соска.

Мы решили выпить вина на кухне. Огромный остров в центре, мягкий свет ламп над головой. Я налил два больших бокала красного, и мы сели напротив друг друга. Разговор начался невинно — о муже, который задерживался в командировке, о моём друге, о том, как быстро я вырос из угловатого подростка в мужчину. Но напряжение висело в воздухе густым и тяжёлым. Её халат снова разошёлся, когда она потянулась за бутылкой. Полная грудь почти полностью вывалилась наружу. Петра заметила мой взгляд, но вместо того чтобы запахнуть ткань, лишь слегка провела пальцами по краю, будто поправляя, и оставила всё как есть.

Я сидел в одних шортах, и мой толстый член уже давно отвердел, натянув ткань так, что это было невозможно скрыть. Петра смотрела прямо туда. Её глаза потемнели, зрачки расширились. Она облизнула нижнюю губу.

— Знаешь, Хассан… — начала она вдруг совсем другим тоном, низким и откровенным. — Я всегда знала, что ты делал в гостевой комнате, когда оставался у нас. Слышала, как ты стонешь моё имя сквозь подушку. Видела пятна на простынях. Ты дрочил на меня, да? На строгую тётю Петру, мачеху твоего лучшего друга.

Я замер. Вино вдруг показалось слишком горьким. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она продолжала, не отводя глаз:

— Мне это нравилось. Иногда я даже специально надевала короткие халаты или купальники, когда ты был рядом. Представляла, как ты кончаешь, думая обо мне. А теперь… теперь в этом доме никого нет. Ни мужа, ни сына, ни посторонних глаз. И я тоже хочу нарушить это табу. Я хочу тебя. Жёстко. Грязно. Так, чтобы потом оба дрожали от того, что сделали.

Её слова ударили меня ниже пояса. Я видел, как дрожат её пальцы на бокале. Мы оба стояли на краю. Запретный огонь, который тлел годами, наконец вырвался наружу. Я встал, обошёл остров и прижал её к себе. Наши губы встретились грубо, жадно. Её язык был горячим, требовательным. Руки Петры сразу скользнули под резинку моих шорт и обхватили толстый ствол.

— Блядь, какой он большой… — выдохнула она мне в губы. — Именно таким я его и представляла.

Мы едва дошли до гостиной. Петра сама опустилась на колени на мягкий ковёр перед большим кожаным диваном. Халат окончательно распахнулся, открыв её полностью. Сорок два года, а тело выглядело как у женщины, которая знает себе цену: тяжёлые, налитые груди с тёмными твёрдыми сосками, гладкий живот, полностью выбритая пизда, уже блестящая от соков. Она смотрела мне в глаза снизу вверх, пока стягивала шорты до колен. Мой толстый, венозный член выскочил и ударил её по щеке.

Не сказав ни слова, Петра широко открыла рот и заглотила его до самого горла. Слюни сразу потекли по подбородку, по стволу, капая на её груди. Она не просто сосала — она жрала мой член, проталкивая головку глубоко в горло, давясь, но не останавливаясь. Её глаза слезились, но взгляд не отрывался от моего лица. Я видел в нём чистую похоть и облегчение от того, что наконец можно перестать притворяться.

— Вот так, сука… Соси глубже, — рычал я, держа её за волосы, но не насаживая силой — она и сама старалась. — Ты всегда была такой правильной, а теперь стоишь на коленях и пускаешь слюни на член лучшего друга своего сына.

Она застонала вокруг моего члена, вибрация прошла до самых яиц. Слюни текли рекой. Она вынимала член, облизывала его весь, ловила головкой язык, потом снова заглатывала до упора, упираясь носом мне в низ живота. Я дрожал. Запретность происходящего доводила до безумия.

Через несколько минут я уже не мог ждать. Поднял её, как куклу, посадил на край огромного кухонного стола из массива дерева. Сорвал с неё халат полностью и отбросил в сторону. Раздвинул ей бёдра широко, посмотрел на мокрую, набухшую пизду и вошёл одним резким толчком.

— Аааах! — выкрикнула Петра, запрокидывая голову.

Я начал долбить её жёстко, в классической миссионерской, держа одной рукой за горло. Не сильно, но достаточно, чтобы она чувствовала контроль. Её пизда была горячей, тесной, обхватывала меня как бархатная перчатка. Каждый толчок заставлял её тяжёлые сиськи раскачиваться. Стол скрипел. Я смотрел, как мой толстый член исчезает в ней полностью, как её соки текут по моей мошонке.

— Ещё! Сильнее! — хрипела она, сжимая мою руку на своём горле. — Я твоя запретная пизда, Хассан… Еби меня так, будто мы оба сгорим за это.

Я наклонился, укусил её за сосок, сильнее сдавил горло и ускорил темп. Её ноги обхватили мою талию. Мы оба потели, запах возбуждения заполнил кухню. Потом я вынул член, перевернул её и поставил раком прямо у большого панорамного окна, выходящего в тёмный сад. Её упругая, круглая жопа оказалась передо мной. Я шлёпнул по ней сильно, оставив красный след, и вошёл снова — глубоко, до самого конца.

Теперь я долбил её как животное. Шлепки яиц о её клитор смешивались со звуком шлепков моей ладони по ягодицам. Петра кричала в голос, не сдерживаясь:

— Да! Шлёпай меня! Я грязная сучка! Трахай пизду тёти Петры, еби сильнее!

Я тянул её за волосы, заставляя выгибать спину. Её тугая мокрая пизда сжималась всё сильнее, стенки пульсировали. Я чувствовал, как она приближается. Мои пальцы впились в её бёдра, я долбил без остановки, глядя, как её жопа трясётся от каждого удара.

— Кончай, сука. Кончай на мой член, пока я ебу тебя у окна, где любой мог бы увидеть.

Её тело вдруг напряглось. Пизда сжала меня так, что я едва не кончил сам. Петра закричала протяжно, ноги её начали дрожать неконтролируемо, колени подгибались. Она кончала долго, мощно, сок брызнул вокруг моего члена, стекая по её бёдрам. Она выла, царапая ногтями столешницу, тело билось в судорогах удовольствия.

Но я ещё не кончил. Мой член продолжал стоять внутри неё, пульсируя, а в голове крутилась только одна мысль: это только начало. Дом пустой, ночь длинная, и мы оба ещё не насытились тем самым запретным огнём, который наконец вырвался на свободу. Мы тяжело дышали, глядя друг на друга в отражении окна, и понимали — отступать уже поздно. И мы не собирались.

Я медленно вынул свой толстый, блестящий от её соков хуй из её всё ещё пульсирующей пизды. Петра стояла на четвереньках у окна, её тело сотрясалось в остаточных судорогах оргазма, колени подгибались, а по внутренним сторонам бёдер густо стекали её собственные сливки, смешанные с моей предэякуляционной смазкой. Она тяжело дышала, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, и в отражении я видел, как её глаза всё ещё горят этим безумным, давно сдерживаемым голодом. Сорок два года, ухоженная, строгая мачеха моего лучшего друга, а теперь просто голая, выебанная сука, которая только что кончила так, что чуть не рухнула. Я провёл ладонью по её раскалённой жопе, оставляя красный след от предыдущих шлепков, и почувствовал, как внутри меня снова вскипает та же ярость желания. Это было неправильно. Это было грязно. И именно поэтому мой член стоял снова, твёрдый, как камень, венозный, с набухшей головкой, готовый рвать её дальше.

— Не думай, что всё закончилось, — прорычал я, хватая её за волосы и заставляя выпрямиться. — Дом пустой, ночь только началась. Я ещё не наебался тобой вдоволь, тётя Петра.

Она повернулась, глаза её были мокрые от слёз удовольствия, губы распухшие. Её тяжёлые груди поднялись и опустились в такт дыханию, тёмные соски торчали, begging, чтобы их снова мучили. Петра облизнула губы, посмотрела вниз на мой стояк и обхватила его горячей ладонью, медленно дроча, размазывая наши соки по всей длине.

— Тогда не останавливайся, Хассан. Я тоже не хочу останавливаться. Я ждала этого годы. Бери меня жёстче. Везде. Пока я не начну умолять пощадить мою пизду.

Я подхватил её на руки — она была не тяжёлой для моих накачанных плеч — и понёс вверх по широкой лестнице в хозяйскую спальню. Каждый шаг отдавался в моей голове мыслью: «Это кровать её мужа. Кровать, где она спит с человеком, который платит мне за охрану этого дома». Запретность жгла меня изнутри, делая каждый толчок крови в члене почти болезненным. Петра кусала мою шею, оставляя мокрые следы, её пальцы впивались мне в спину, а ноги обхватывали мою талию так крепко, будто она боялась, что я передумаю.

В спальне я швырнул её на огромную кровать. Матрас прогнулся, простыни смялись под её потным телом. Она сразу раздвинула бёдра широко, как шлюха, показывая мне свою гладко выбритую, красную, распухшую пизду. Губы были раскрыты, клитор торчал, всё блестело. Я встал на колени у края кровати, схватил её за лодыжки и рывком подтянул к себе. Мой язык прошёлся от ануса вверх до клитора одним длинным, жадным движением. Вкус был острым, взрослым, с лёгкой кислинкой её недавнего оргазма. Петра выгнулась, вцепившись пальцами в мои волосы.

— О блядь, да… Лижи глубже, — стонала она, толкаясь бёдрами мне в лицо. — Соси клитор мачехи своего друга. Ты ведь представлял это, когда дрочил в той комнате, да? Представлял, как тётя Петра садится тебе на лицо и заливает тебя своими соками?

Я рычал в её пизду, засовывая язык как можно глубже, потом добавил два толстых пальца, трахая ими быстро и жёстко, пока большим пальцем другой руки не начал давить на её тугой анус. Она дрожала всем телом, сиськи тряслись, соски стояли. Я чувствовал, как её стенки сжимают мои пальцы, как она приближается снова. Когда она кончила во второй раз за ночь — громко, протяжно, выкрикивая моё имя вперемешку с матом — её сок брызнул мне на подбородок и грудь. Я не остановился, продолжал лизать, пока она не начала умолять, дёргаясь от переизбытка ощущений.

— Хватит… нет, не хватит… блядь, я кончаю опять! — кричала она, и её тело билось, как в припадке.

Я поднялся, вытер лицо тыльной стороной ладони и лёг на спину рядом с ней. Мой хуй стоял вертикально, толстый, пульсирующий, головка была почти фиолетовой от напряжения. Петра не стала ждать приказа. Она перекинула ногу через меня, села сверху и медленно, очень медленно начала насаживаться. Я видел, как её пизда растягивается вокруг моего ствола, как губы обхватывают каждую вену. Когда она села до конца, мы оба застонали. Её стенки были горячими, мокрыми, бархатными и при этом тесными, будто пытались выдоить меня сразу.

Она начала двигаться — сначала круговыми движениями, потом вверх-вниз, всё быстрее. Её тяжёлые груди раскачивались перед моим лицом. Я схватил их обеими руками, сильно сжал, впился пальцами в мягкую плоть, потянул соски. Петра откинула голову назад, её тёмные волосы разметались по спине, а рот был приоткрыт в постоянном стоне.

— Какой же ты большой… разъёбываешь меня всю, — хрипела она. — Я чувствую тебя в животе. Еби меня снизу, Хассан. Возьми контроль. Я твоя запретная пизда.

Я начал толкаться вверх, встречая каждый её спуск мощным ударом. Кровать скрипела, изголовье билось о стену. Звук наших тел — мокрое шлёпанье, стоны, мат — заполнял спальню. Я думал о её муже, о своём друге, о том, что если кто-то узнает, всё рухнет. И эта мысль заставляла меня ебать её ещё жёстче. Я сел, обхватил её за талию и начал буквально насаживать на себя, как на кол. Её соки текли по моим яйцам, по внутренней стороне моих бёдер.

Через несколько минут я перевернул её на четвереньки. Теперь она стояла раком на кровати мужа, жопа высоко поднята, спина прогнута. Я шлёпнул её сильно — раз, другой, третий. Красные отпечатки ладоней горели на белой коже. Затем плюнул прямо на её анус и начал медленно, но неумолимо вдавливать головку в тугую заднюю дыру. Петра зашипела, схватилась за простыню, но сама подалась назад.

— Давай… разъеби мне жопу… я хочу чувствовать, как ты нарушаешь все табу сразу, — выдохнула она.

Я вошёл до конца. Теснота была сумасшедшей. Жара, давление, ощущение, что я рву её пополам. Я начал двигаться, сначала осторожно, потом всё быстрее, пока не перешёл в настоящий животный темп. Мои яйца шлёпали по её мокрой пизде, рука тянула её за волосы, вторая держала за горло — не сильно, но достаточно, чтобы она чувствовала, кто здесь главный. Петра кричала без остановки:

— Сильнее! Еби жопу тёти Петры! Я грязная изменщица, я сучка своего пасынка и его друга! Не останавливайся, Хассан, я кончаю от твоего хуя в заднице!

Её третий оргазм был самым мощным. Она буквально завыла, тело свело судорогой, анус сжимался вокруг моего члена так сильно, что я едва не кончил сам. Но я выдержал. Вынул из жопы, снова вогнал в пизду и продолжил долбить с новой яростью. Мы оба были покрыты потом, запах секса стоял густой, животный. Я чувствовал, что больше не могу.

— Я сейчас залью тебя, — прорычал я, ускоряясь.

— Кончай внутрь! Наполни пизду мачехи своего лучшего друга! — закричала она в ответ.

Я взорвался. Горячие, густые струи выстрелили глубоко в неё, одна за другой, пока я рычал и продолжал толкаться, выжимая из себя всё до последней капли. Петра кончила вместе со мной — в четвёртый раз за ночь — её тело билось, пизда доила мой хуй, выжимая каждую каплю спермы. Мы рухнули на смятые простыни, мокрые, дрожащие, совершенно опустошённые.

Долгое время в комнате было слышно только наше тяжёлое дыхание. Я лежал на спине, она прижалась ко мне боком, положив голову мне на грудь. Её пальцы лениво водили по моим рельефным мышцам живота, спускаясь ниже, к основанию всё ещё полутвёрдого члена. Запретный огонь не погас. Он просто тлел теперь, готовый вспыхнуть снова при первом же взгляде или слове. Мы оба знали — это не последний раз. Не в этом пустом доме.

Петра подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза долгим, тёмным взглядом и спросила:

— Скажи честно, Хассан… ты ведь теперь будешь ебать меня каждую ночь, пока они не вернутся, правда?