Маскарад в винограднике: безымянная страсть чужой жены

Тридцать два года, и Фиона уже давно забыла, каково это — когда между ног вспыхивает настоящий, животный жар. В облегающем бордовом платье, которое муж заказал специально «для гостей», она стояла среди фонарей семейного виноградника Феликса и ощущала, как шёлк липнет к бёдрам. Полумаска из чёрного бархата скрывала только глаза, оставляя губы открытыми — красными, чуть приоткрытыми, будто уже готовыми к чужому рту. Феликс, богатый винодел, развлекал инвесторов у главного стола, смеялся своим деловым смехом. А она смотрела на Романа.

Тридцать пять лет. Давний партнёр мужа по поставкам бочек и экспорту. Высокий, плечи широкие под тёмным пиджаком, маска лишь подчёркивала линию скул и тот низкий, чуть хрипловатый голос, от которого у неё сразу свело низ живота. Он подошёл без спешки, бокал в руке, и сказал совсем тихо:

— Ты сегодня выглядишь так, будто уже решила предать его. Только глазами.

Фиона сглотнула. Между ними вспыхнуло мгновенно — запретное, тяжёлое. Она знала: это чужой мужчина. Мужчина её мужа по бумагам и деньгам. Но тело уже предало. Соски затвердели под тонкой тканью, между ног стало влажно от одного только его взгляда — уверенного, голодного, будто он уже раздевал её мысленно.

— А ты видишь слишком много, — ответила она, голос сел. — Феликс… он давно не смотрит так.

Роман чуть наклонился. Запах его кожи — табак, дорогой одеколон и что-то мужское, тёплое — ударил в ноздри.

— Я вижу, как ты сжимаешь бёдра. Как губы дрожат. Он тебя не ебёт так, как тебе надо. Правда?

Она не отрицала. Только кивнула едва заметно, и этого хватило. Они растворились в толпе масок, ускользнули между рядами лоз, туда, где свет фонарей уже не добивал, где пахло прелой землёй, зрелым виноградом и ночной прохладой. Листья шуршали. Где-то далеко смеялись гости.

Фиона прижалась первой. Сама. Вжала грудь ему в грудь, бедром потёрлась о его уже твёрдый член через ткань брюк, и прошептала прямо в губы:

— Хочу почувствовать настоящего мужчину. Не мужа-рогоносца. Возьми меня. Прямо здесь. Мне плевать.

Роман рыкнул низко, жадно впился в её рот. Язык грубый, влажный, глубокий. Рука скользнула под платье сразу — без прелюдий, по гладкому бедру вверх, к кружеву трусиков. Пальцы нашли уже мокрую киску, раздвинули губы, потёрли набухший клитор. Фиона застонала ему в рот, бёдра дёрнулись вперёд.

— Блядь, какая ты мокрая… — прохрипел он. — Для чужого. Для меня.

— Пожалуйста… — она кусала его нижнюю губу, руки цеплялись за плечи. — Трахни меня. Хочу твой толстый член внутри. Хочу, чтобы он кончил во мне, пока Феликс там пьёт своё вино.

Он развернул её резко. Поставил раком у толстой лозы, задрал платье на пояс. Трусики сдёрнул вниз одним движением — они повисли на щиколотке. Холодный воздух лизнул мокрые складки, потом горячая головка упёрлась. Роман вошёл мощно, на всю длину, одним толчком. Фиона вскрикнула, но тут же впилась зубами в собственное запястье, чтобы не орать. Стенки растянуло до предела — толстый, горячий, жёсткий. Он трахал глубоко и жёстко сразу, без жалости, бёдра шлёпали о её ягодицы, яйца били по клитору.

— Вот так… вот так берут чужих жён, — шипел он ей в затылок, пальцы впивались в бёдра. — Твоя киска сосёт меня. Слышишь, как хлюпает?

Она только стонала в сжатый кулак, слюна текла по пальцам. Каждое вхождение выбивало воздух. Грязно, сильно, именно так, как она мечтала годами, лёжа рядом с вялым Феликсом. Роман набирал темп, трахая её среди лоз, как животное. Листья цеплялись за волосы, земля холодела под коленями.

Потом он вытащил, развернул её лицом к себе. Старая винная бочка стояла рядом — широкая, тёмная от времени. Он сел на край, поднял её, усадил лицом к лицу, насадил на свой блестящий от её соков член. Фиона сама раздвинула бёдра шире, опустилась до конца, вскрикнула уже ему в шею. Он долбил снизу вверх — мощные толчки, руки держали её за зад, раздвигая ягодицы. Она скакала сама, встречая каждый удар, царапала ему спину под пиджаком, ногтями оставляла красные полосы.

— Да… вот так… — шептала горячо, голос срывался. — Люблю быть шлюхой чужого мужа. Твоей шлюхой. Еби меня глубже. Кончи в меня, чтобы я ходила с твоим семенем, пока он рядом стоит.

Роман рычал, кусал её шею под маской, соски вытащил из выреза платья, сжал, потянул. Её грудь прыгала у него перед лицом. Киска сжималась судорожно вокруг ствола — она уже была на грани. Он ускорился, вбиваясь снизу коротко и жёстко, головка била в самую глубь.

— Кончай на мне. Сейчас. Вместе.

Оргазм ударил одновременно. Фиона затряслась, внутренние мышцы запульсировали, захлёстывая его член волнами. Она задушенно вскрикнула ему в рот, тело выгнулось. Роман кончил глубоко — горячие густые струи заливали её изнутри, толчок за толчком, заполняя до краёв. Сперма хлынула, когда он ещё двигал бёдрами, вытекая по яйцам и стекая на бочку. Она дрожала в его руках, пальцы вцепились в его волосы, дыхание рваное.

Они замерли так — он всё ещё внутри, пульсируя, она насаженная, мокрая, полная. Где-то между лозами послышались голоса. Смех. Шаги. Феликс, возможно. Или гости. Фиона не сдвинулась. Только прижалась лбом к его лбу, губы дрожали в улыбке, полной грязного торжества и нового, ещё более острого голода.

— Ещё не всё, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня снова. Пока маскарад не кончится. Чтобы я вернулась к нему с твоей спермой, стекающей по бёдрам.

Роман медленно выскользнул, но пальцы уже снова нашли её опухшую, залитую киску, размазали белое по губам и клитору. В глазах его горело обещание. Напряжение не ушло — только стало гуще, опаснее. Ночь в винограднике только начиналась.

Роман не отпустил её. Пальцы всё ещё кружили по опухшим, скользким от их общей жижи губам, размазывая густую белую сперму по клитору кругами, будто нарочно не давая ей прийти в себя. Фиона вздрогнула всем телом, бёдра сами подались вперёд. Тридцать два года, муж-винодел где-то там, среди бокалов и лживых улыбок, а она сидела на чужом твёрдом члене, полном и ещё не опавшем, и хотела только одного — ещё.

— Не уходи, — хрипло сказал он, прикусив мочку её уха сквозь маску. — Ты сама просила до конца маскарада. Я ещё не наебался твоей замужней дыркой.

Она кивнула жадно, уже сама поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как остатки его семени хлюпают внутри и вытекают по яйцам. Роман резко поднял её, поставил на дрожащие ноги и развернул лицом к толстой лозе. Платье снова взлетело выше талии. Он вошёл сзади одним мощным толчком, до упора, так что Фиона ударилась ладонями о шершавую кору и застонала сквозь зубы. Член входил тяжело, раздвигая уже чувствительные стенки, но она подавалась назад сама, жадно насаживаясь.

— Глубже… блядь, ещё… — шептала она, голос срывался в хрип. — Еби чужую жену, как последнюю шлюху. Хочу чувствовать каждый сантиметр, пока он там хвалится своим урожаем.

Роман рычал ей в затылок, руки вцепились в бёдра до синяков, и начал долбить коротко, жёстко, почти яростно. Ягодицы хлопали о его живот влажно и грязно. Листья цеплялись за волосы, холодный воздух мешался с жаром их тел. Фиона думала только о том, как Феликс сейчас смеётся с инвесторами, не зная, что его жена стоит раком среди собственных лоз и принимает в себя толстый чужой ствол до самого дна. Мысль ударила сильнее любого толчка — она кончила внезапно, сжавшись судорогой, задушенно вскрикнув в собственное запястье. Стенки запульсировали, выдавливая ещё больше белого наружу.

Он не остановился. Вытащил мокрый блестящий член, развернул её и толкнул вниз на колени прямо в мягкую землю между корнями. Фиона открыла рот сразу, без спроса. Взяла головку жадно, облизала своё и его, пососала глубоко, чувствуя вкус их смешавшихся соков — солоноватый, густой, запретный. Роман держал её за волосы, направляя, трахая рот так же жёстко, как минуту назад киску. Слюна стекала по подбородку, маска чуть съехала, но она не поправляла. Тридцать пять лет этого мужчины, его запах, его сила — всё это было настоящим, а муж где-то далеко казался бледной тенью.

— Глотай, — приказал он хрипло. — Хорошая чужая жена умеет чистить член после того, как её наполнили.

Она старалась, щёки втягивались, язык работал по стволу и яйцам, вылизывая каждую каплю. Когда он снова поднял её, уже почти не давая отдышаться, Фиона сама забралась на него, обхватив ногами. Он прижал её спиной к соседней бочке, вошёл снизу вверх стоя, держа под зад. Теперь они были лицом к лицу. Маски почти касались. Каждый толчок поднимал её, грудь выскакивала из выреза, соски тёрлись о его рубашку. Она царапала ему плечи, кусала губы, шептала прямо в рот:

— Кончи ещё раз… глубоко… хочу ходить по его винограднику с твоим семенем между ног. Хочу, чтобы оно текло, пока я чокаюсь с ним бокалом. Трахай меня, пока не кончится ночь.

Роман ускорился. Бёдра били яростно, член вбивался до шейки, яйца шлёпали. Фиона уже снова была близко — клитор тёрся о его лобковые волосы при каждом движении. Она думала о предательстве, о том, как сладко быть именно такой: мокрой, растраханной, полной чужого. Оргазм накрыл волной. Она затряслась, вскрикнула ему в шею, мышцы сжались вокруг ствола кольцами. Роман последовал сразу — горячие густые струи снова заливали её изнутри, толчок за толчком, так обильно, что потекло мимо и закапало на землю тёмными пятнами. Он продолжал двигаться медленно, выдавливая остатки, пока она дрожала в его руках, полная, мокрая, счастливая в своей грязи.

Они ещё не успели разъединиться, когда между рядами послышались шаги и голос Феликса — деловитый, чуть хмельной:

— Фиона? Ты где, дорогая? Гости спрашивают…

Фиона замерла с членом всё ещё внутри, глаза расширились. Роман прижал пальцы к её губам, но сам не вышел. Он медленно, почти издевательски качнул бёдрами ещё раз, вгоняя глубже, пока шаги проходили всего в нескольких метрах. Она чувствовала, как сперма хлюпает от этих крошечных движений, и кусала его ладонь, чтобы не застонать. Голос мужа удалялся. Только когда совсем стихло, Роман наконец выскользнул. Из неё тут же хлынуло густое — белое потекло по бёдрам ручьями, пачкая чулки и край платья.

Он помог ей спуститься. Трусики так и остались где-то в траве — она даже не стала искать. Просто опустила платье, пригладила шёлк, хотя ткань уже липла к мокрому лобку. Роман поправил ей маску, провёл большим пальцем по нижним губам, размазав остаток их соков.

— Иди к нему, — тихо сказал он. — Будь хорошей женой. А я ещё постою. Ночь длинная.

Фиона поцеловала его жёстко, кусая, потом отстранилась. Ноги всё ещё дрожали, между бёдер было горячо, скользко, полно. Она пошла через лозы, чувствуя каждый шаг — как тёплое семя медленно стекает ниже, к коленям, как пачкает кожу. Сердце колотилось от торжества. Она предала. Она взяла то, что хотела. И никто не узнает.

У главного стола Феликс уже ждал. Обнял за талию, поцеловал в висок поверх маски.

— Где пропала, любовь? Виноградник романтичный ночью, да?

— Просто подышала, — соврала она мягко, принимая бокал. Шёлк лип к бёдрам липкими следами. Она улыбнулась, глотнула его вино и подумала, какая она теперь настоящая — чужая, наполненная, тайная.

А Роман всё ещё стоял среди лоз, застёгивая брюки. Он видел то, чего Фиона не заметила: когда Феликс проходил мимо, его глаза на секунду встретились с силуэтом жены, насаженной на чужой член в темноте. Феликс не крикнул. Он медленно кивнул Роману — коротко, понимающе, с той самой деловой улыбкой — и спокойно пошёл дальше, будто так и надо. Роман знал теперь главное: муж всё видел, всё понял и принял. А Фиона возвращалась к нему, уверенная, что её предательство осталось безымянным и тайным. Ночь в винограднике кончилась только для неё.