Долгая разлука на крыше: её белая киска снова жаждет его черного члена

Поздний вечер накрыл крышу высотки тяжёлым тёплым воздухом. Город внизу светился, как россыпь раскалённых углей, а Надя стояла у парапета в тонком летнем платье, куря уже третью сигарету подряд. Двадцать восемь лет, успешная риелторша, замужняя женщина с ключами от чужих квартир в сумочке и кольцом на пальце. Кольцо жгло. Она приехала сюда не просто так — тело само тащило на это место, где когда-то, до всех «правильных» решений, она стонала так, что эхо било по бетону.

Шаги сзади. Тяжёлые, уверенные. Надя обернулась и замерла.

Уоррик.

Тридцать два года, широкоплечий, тёмная кожа блестела под слабым светом крышных фонарей, футболка обтягивала грудь, джинсы сидели низко на бёдрах. Два года в Штатах — и вот он здесь, будто никогда не уезжал. Тот самый бывший любовник, от чьего огромного чёрного члена она когда-то теряла рассудок.

— Надя, — голос у него низкий, бархатный, с лёгким американским налётом. — Всё ещё приходишь сюда.

Она сглотнула. Между ног уже тепло. Вина ударила сразу — муж, командировки, нормальная жизнь. Но взгляд Уоррика скользнул по её бёдрам, по вырезу платья, и тело предало мгновенно.

— Ты… вернулся, — выдохнула она. — Я думала, ты там останешься.

— Контракт кончился. А я помнил эту крышу. И тебя. Как ты раком стояла у этого самого парапета и просила глубже.

Надя вспыхнула. Щёки горели. Белая киска уже намокала — она чувствовала, как трусики липнут к коже. Два года разлуки, и одно воспоминание о его толстом чёрном хуе делало её мокрой, как в первый раз.

— Не надо, — слабо сказала она, отступая на шаг. — Я замужем. Это было давно.

Уоррик шагнул ближе. Не хватал, просто был рядом — жаром тела, запахом кожи, мускуса, чего-то знакомого до дрожи.

— Давно? Ты тогда орала моё имя, когда я растягивал твою тугую пизду. Помнишь, как ты кончала на моём члене? Как сжималась и текла?

Она закусила губу. Сопротивление таяло. Флирт был грубым, прямым — как он сам. Его рука легла на её бедро, пальцы скользнули под подол платья, погладили внутреннюю сторону. Надя дрогнула, но не отстранилась.

— Уоррик… чёрт…

— Скажи, что не хочешь. Скажи, и я уйду.

Она молчала. Секунды тянулись. Потом сама шагнула вперёд, прижалась грудью к его груди, бедрами к его уже твёрдому стояку. Через джинсы чувствовался размер — толстый, тяжёлый, такой, от которого внутри всё сжималось от голода.

— Я так соскучилась по твоему чёрному хую, — прошептала она ему в шею, горячо, стыдно и жадно. — Боже, я пыталась забыть… не получилось.

Он рыкнул одобрительно, сжал её задницу обеими руками, прижал сильнее.

— Хорошая девочка. Значит, сдаёшься.

Они больше не тратили слов зря. Уоррик развернул её к парапету, задрал платье до талии. Белые кружевные трусики уже прозрачные от влаги. Он стянул их одним движением, оставил висеть на одной лодыжке. Пальцы скользнули между половых губ — мокро, жарко, готово.

— Пизда течёт. Прямо как раньше. Белая, тугая, голодная.

Надя всхлипнула, раздвинула ноги шире. Он расстегнул джинсы, освободил член. Толстый, тёмный, с крупной головкой, вены вздулись. Надя обернулась через плечо, глаза расширились — два года, а тело помнило.

— Блядь… он ещё больше кажется.

— Сейчас проверишь.

Уоррик приставил головку к входу, провёл по щели, смазал её соками — и вошёл. Грубо, одним глубоким толчком. Надя вскрикнула, пальцы впились в бетон парапета. Стенки её белой киски растянулись вокруг чёрного ствола, плотно, почти больно-приятно. Он заполнил её целиком, яйца шлёпнулись о её мокрую плоть.

— Вот так. Приняла всего. Твоя киска снова на моём хуе.

Он начал трахать жёстко. Глубоко. Каждый толчок выбивал из неё стон. Бёдра шлёпали о её ягодицы, член входил до упора, головка била по чувствительной точке внутри. Надя постанывала открыто, уже не стыдясь крыши, ветра, города внизу.

— Глубже… да, вот так… Уоррик, еби меня…

Он ускорился, держа её за бёдра, вбиваясь сильно. Грязные слова лились:

— Эта белая пизда принадлежит мне. Чувствуешь, как растягивается? Как сосёт мой чёрный хуй? Муж так тебя не ебёт, да? Не может наполнить, как я.

— Не может, — призналась она сквозь стоны. — Никто не может… ах!

Он шлёпнул её по заднице ладонью — звонко, горячо. Потом ещё. Краснели следы. Надя кончала первая — резко, с криком, внутренности запульсировали, сжимая его член судорогами. Соки текли по бёдрам.

Уоррик вышел, развернул её, сел сам на широкий выступ у вентиляционной шахты, притянул к себе.

— Садись. Сама. Покажи, как соскучилась.

Надя забралась сверху, раздвинула колени, направила его толстый ствол в себя и села сразу до основания. Вскрикнула снова — глубина бешеная. Начала скакать. Поднималась и опускалась, ягодицы шлёпали о его бёдра, грудь подскакивала. Он держал её за талию, помогал, шлёпал по заднице в такт, пальцами мял мягкую плоть.

— Прыгай. Быстрее. Смотри, как твоя белая киска глотает меня целиком. Только моя. Скажи.

— Только твоя… блядь, только твоя… — она скакала яростно, волосы липли к вспотевшей шее, платье сбилось у груди. — Я скучала… каждую ночь дрочила, вспоминая, как ты меня разрываешь…

Он рычал, шлёпал сильнее, оставляя горячие отпечатки.

— Хорошая шлюха. Моя замужняя белая шлюха с чёрным хуем в пизде.

Надя кончила снова — на его члене, содрогаясь, падая ему на грудь. Он не дал передохнуть. Перевернул её на спину прямо на тёплый бетон, закинул её ноги себе на плечи, вошёл снова миссионерской позой — глубоко, грубо, безжалостно сладко. Лицом к лицу. Глаза в глаза.

Толчки жёсткие, ритмичные. Он целовал её жадно, кусал губы, говорил прямо в рот:

— Кончу в тебя. Глубоко. Залью твою белую киску своей спермой. Хочешь?

— Хочу… да, кончи в меня… пожалуйста…

Он ускорился, бёдра колотили, член пульсировал. Надя царапала ему спину ногтями, дугами оставляя красные следы на тёмной коже, кричала от мощного оргазма — волны били одну за другой, киска сжимала его так сильно, что он кончил следом. Горячие толчки спермы глубоко внутри, заливая, переполняя. Она чувствовала, как тепло растекается, как вытекает понемногу, когда он ещё двигался, выдавливая последние капли.

Они лежали, тяжело дыша, вспотевшие, слипшиеся. Ночной ветер сушил кожу. Уоррик не выходил сразу — оставался внутри, медленно пульсируя.

Надя потянулась, поцеловала его — медленно, глубоко, с благодарностью и голодом сразу. Когда отстранилась, голос был хриплым:

— Муж часто в командировках. Неделями. Я… буду приезжать к тебе. Каждую неделю. На эту крышу. Или куда скажешь. Мне нужен твой член. Регулярно.

Уоррик усмехнулся, провёл пальцем по её мокрой щели, где его семя ещё медленно вытекало, и затолкнул немного обратно.

— Каждую неделю мало. Ты ещё не наелась. И я тоже. В следующий раз возьму тебя дольше. Жёстче. И в рот тоже. А потом снова в эту сладкую белую киску, пока не будешь ходить и чувствовать меня весь день.

Надя вздрогнула от новых вспышек желания. Вина ещё тлела где-то далеко — но тело уже требовало продолжения, расписания, тайных встреч. Она прижалась ближе, чувствуя, как его член внутри снова чуть твердеет.

— Тогда не отпущу тебя далеко, — прошептала она. — И в следующий раз… я хочу, чтобы ты говорил ещё грязнее. И держал меня сильнее.

Уоррик поцеловал её шею, место под ухом, и тихо ответил:

— Будет. А сейчас просто лежи. Я ещё не закончил тебя трогать. И пока город не проснётся — эта крыша снова наша.

Уоррик не выходил. Его член, ещё полумягкий после оргазма, снова наливался кровью прямо внутри неё — медленно, неотвратимо. Надя чувствовала каждое утолщение, каждую вену, которая снова начинала давить на растянутые стенки. Она лежала на тёплом бетоне, ноги всё ещё закинуты ему на плечи, и смотрела в его тёмные глаза.

— Уже? — хрипло выдохнула она.

— Ты же сама сказала «не отпущу». Я и не отпускаю.

Он начал двигаться снова — не резко, а глубоко и размеренно, выдавливая из неё густую смесь её соков и своей спермы. Каждый выход сопровождался мокрым звуком, каждый вход заставлял Надю выгибаться. Двадцать восемь лет, замужняя, с кольцом, которое сейчас царапало его спину, когда она цеплялась за него, — и она снова раздвигала ноги шире, будто тело само решало за неё.

Уоррик вытащил член полностью. Толстый, блестящий, тяжёлый. Надя застонала от пустоты. Он поднялся на колени, подтянул её за бёдра ближе к краю выступа и приставил головку к её губам.

— Открой. Ты обещала рот.

Она открыла. Горячая, солёная, пахнущая ими обоими плоть скользнула по языку. Надя обхватила губами, пососала жадно, стараясь взять глубже. Уоррик держал её за волосы, не грубо, но твёрдо, задавая ритм. Чёрный ствол растягивал её рот, головка упиралась в нёбо, слюна стекала по подбородку.

— Вот так, белая шлюха. Смотри на меня, пока глотаешь. Два года дрочила и вспоминала — теперь получи по полной.

Она всхлипнула вокруг члена, слюня, давясь от жадности. Глаза слезились, но она не отстранялась. Когда он вытащил, тонкая нитка тянулась от её нижней губы к головке. Надя облизнулась.

— Хочу ещё… в киску. Сейчас.

Он развернул её на четвереньки прямо у парапета. Город светился внизу, ветер трепал её волосы, платье висело на груди ненужной тряпкой. Уоррик шлёпнул по белой заднице ладонью — звонко, оставляя красный след. Потом ещё раз. Надя подалась назад, сама подставляясь.

— Держись за край. Крепче.

Он вошёл одним толчком до яиц. Надя вскрикнула — громко, без стыда. Стенки снова растянулись вокруг него, всё ещё чувствительные после предыдущего раза, всё ещё полные его семени. Он трахал жёстко, держа за бёдра, вгоняя так, что шлёпки кожи о кожу разносились по крыше. Каждый удар выбивал из неё стон:

— Ах… блядь… Уоррик… глубже…

— Глубже некуда. Ты насажена до упора. Чувствуешь, как яйца бьют по клитору? Как твоя замужняя пизда сосёт мой чёрный хуй?

— Чувствую… ах, еби… не останавливайся…

Он ускорился. Одна рука впилась в её волосы, оттянув голову назад, другая шлёпала по ягодице в такт. Надя кончила с криком, сжимаясь вокруг него судорогами, колени задрожали. Соки брызнули, стекая по бёдрам. Уоррик не замедлился. Продолжал долбить её сквозь оргазм, пока она не захрипела:

— Ещё… ещё один… пожалуйста…

Он вытащил, перевернул её на спину снова, закинул ноги себе на плечи ещё выше — почти сложивши пополам — и вошёл миссионерской, лицом к лицу. Глубина бешеная. Головка била прямо в шейку. Надя царапала его тёмные плечи, оставляя белые полосы на коже.

— Смотри на меня, — рычал он. — Пока я заливаю тебя снова. Хочешь мою сперму? Скажи громко.

— Хочу… кончи в меня… залей эту белую киску… она твоя…

Он трахал её безжалостно-сладко, бёдра колотили, член пульсировал. Надя кончала третьим разом — длинным, тянущим, с всхлипами и дрожью во всём теле. Киска сжала его так плотно, что Уоррик рыкнул и кончил следом. Горячие толчки глубоко внутри, заливая её снова, переполняя. Семя вытекало вокруг ствола, пачкая бетон под ними.

Они не двигались несколько минут. Только тяжёлое дыхание и ночной ветер. Уоррик медленно вышел, и густая белая струйка потекла из растянутой щели. Он провёл пальцами, собрал, засунул обратно в неё, потом поднёс к её губам. Надя облизала без колебаний.

— Хорошая девочка.

Он сел, притянул её к себе. Надя устроилась верхом, всё ещё дрожа. Его член, влажный, блестящий, уже снова начинал твердеть от её близости. Она провела ладонью по его груди, по животу, обхватила ствол пальцами — толстый, горячий, живой.

— Я серьёзно насчёт каждой недели, — тихо сказала она. — Муж уезжает в четверг. Я приеду. Сюда. Или к тебе. Как скажешь. Хочу, чтобы ты брал меня дольше. Чтобы я на следующий день ходила и чувствовала тебя внутри. Чтобы в трусиках было мокро от твоей спермы.

Уоррик усмехнулся, сжал её задницу обеими руками, раздвинул ягодицы, провёл большим пальцем по ещё чувствительному входу.

— Будешь. И не только в киску. В следующий раз я растяну тебе и рот, и эту сладкую дырочку сзади. Медленно. Пока не будешь умолять. А потом снова трахну здесь, на крыше, так, чтобы весь город слышал, как белая замужняя сучка орёт от чёрного хуя.

Надя вспыхнула желанием заново. Вина где-то далеко, приглушённая похотью. Она прижалась губами к его шее, прошептала горячо:

— Тогда не давай мне времени одуматься. Бери сейчас ещё раз. Пока я мокрая и открытая. Хочу снова сесть на тебя и скакать, пока не кончу на тебе в четвёртый.

Он приподнял её, направил головку к входу. Надя опустилась сама — медленно, чувствуя, как каждая сантиметр снова заполняет её. Когда села до основания, застонала в его рот. Начала двигаться. Вверх-вниз. Ягодицы шлёпали о его бёдра. Грудь покачивалась. Уоррик держал её за талию, помогал, шлёпал, мял.

— Прыгай. Быстрее. Покажи, как соскучилась по чёрному хую. Расскажи, что будешь делать, когда приедешь в следующий раз.

— Буду… ах… сразу на колени… возьму в рот… вылижу… потом раком… просить глубже… чтобы ты кончил мне на лицо… и внутрь… и…

Она скакала яростно, волосы липли, пот стекал между грудей. Оргазм накатил четвёртым — острым, выжимающим. Надя упала ему на грудь, сжимаясь, пульсируя. Уоррик ещё несколько раз вбил её вниз на себя и кончил снова — глубоко, густо, с низким рыком.

Они остались так — она на нём, он внутри, оба мокрые, тяжёлые, связанные. Город внизу не спал, но крыша была их. Уоррик провёл ладонью по её спине, поцеловав висок.

Надя подняла голову, посмотрела ему в глаза. Губы припухшие, голос сорванный, но ясный:

— Ты правда возьмёшь меня жёстче в следующий раз? Покажешь, насколько эта белая киска теперь только твоя — или мне самой придётся на коленях умолять тебя об этом прямо сейчас?