Вернулась и снова встала перед ним на колени

Моника стояла у двери его квартиры и всё ещё могла развернуться. Тридцать два года, свой бизнес, идеальный костюм-платье цвета глубокого бордо, чулки, каблуки — женщина, которой подчиняются на советах директоров. Три года назад она сама ушла отсюда, хлопнув дверью и поклявшись, что больше никогда не станет на колени. Теперь пальцы дрожали на звонке.

Дверь открылась почти сразу. Уоррик — тридцать восемь, хозяин частного клуба, где чужая боль и чужая покорность были валютой, — смотрел на неё сверху вниз. Тот же тяжёлый взгляд, та же спокойная власть в широких плечах. Он не улыбнулся.

— Войди.

Она вошла. Закрыла дверь сама. Прихожая пахла кожей и его одеколоном. Моника медленно опустилась на колени прямо на холодный пол, не отводя глаз. Гордость жгла горло, но тело уже предавало её — между ног стало влажно от одного только его присутствия.

— Я снова хочу быть твоей покорной сукой, — тихо сказала она. Голос не дрогнул, но щёки горели. — Пожалуйста.

Уоррик обошёл её медленно, как осматривают вещь, которую когда-то выкинули и которая сама вернулась. Подошвы его ботинок тихо стучали. Он остановился у неё за спиной, потом снова перед лицом.

— Повтори. Вслух. Зачем ты пришла, Моника.

— Чтобы снова быть твоей. Чтобы ты пользовался мной. Чтобы ты жёстко меня выебал и напомнил, чья я сука.

— Ещё раз. Чётче.

— Я пришла, чтобы стоять на коленях. Чтобы ты сломал ту уверенную стерву, которой я притворяюсь снаружи. Я твоя возвращённая шлюха. Возьми меня.

Он кивнул один раз.

— Платье. Трусики. Сама. Остаёшься только в чулках и туфлях.

Пальцы Моники не слушались с первого раза. Она расстегнула молнию, стянула плотную ткань с плеч, пропустила платье через бёдра. Тонкие кружевные трусики скатились следом. Воздух холодиль кожу. Грудь тяжело поднималась, соски уже твёрдые. Чулки держались на бёдрах, чёрные, плотные. Она снова опустилась на колени голая, руки на бёдрах, взгляд вверх — на него.

Уоррик смотрел. Член явно натягивал брюки. Он шагнул ближе, вцепился ей в волосы у самого затылка, резко притянул лицом к своей ширинке. Жёсткая ткань тёрлась о губы, о нос. Пахло им — мускус, тепло, власть.

— Вылижи. Через ткань. Пока я не скажу остановиться.

Моника высунула язык. Лизала медленно, потом жаднее — мокрые следы на серой ткани, кончик языка давил на твёрдый контур головки. Она слышала, как он тяжелее дышит. Последние барьеры рухнули: она больше не бизнесвумен в прихожей. Она была мокрой, готовой сукой, которая три года дрочила по ночам, вспоминая именно это.

Он оттащил её за волосы, развернул к стене, достал из ящика в прихожей широкие кожаные ремни. Связал запястья за спиной туго, так, что кожа сразу начала чувствовать давление. Толкнул её к низкому консольному столику, согнул раком. Ладонь легла на поясницу.

— Ноги шире.

Она раздвинула. Влага уже блестела на внутренней стороне бёдер. Уоррик расстегнул брюки, достал тяжёлый твёрдый член, провёл головкой по мокрой щели — и вошёл одним жёстким толчком до конца. Моника всхлипнула, лоб почти коснулся столешницы. Он сразу начал долбить глубоко, сильно, без жалости, шлёпая ладонью по заднице так, что кожа горела и краснела.

— Дешёвая возвращённая шлюха, — рычал он в такт толчкам. — Три года бегала, а теперь пизда сама течёт на мой хуй. Чья ты?

— Твоя… ах… твоя сука…

— Громче.

— Твоя дешёвая шлюха, Уоррик! Жёстче, пожалуйста…

Он шлёпнул снова, сильнее, впился пальцами в бедро и трахал так, что столик скрипел. Потом вытащил, перевернул её на спину прямо на том же столе, закинул связанные ноги себе на плечи. Угол стал ещё глубже. Он вошёл снова, до упора, и начал долбить, глядя ей в лицо. Свободной рукой засунул два пальца ей в рот.

— Соси. Как сосёшь хуй.

Моника обхватила губами, слюна стекала по пальцам, пока он трахал её пизду длинными жёсткими движениями. Внутри всё сжималось. Она стонала вокруг его пальцев, глаза влажные, но горели жадностью. Он вытащил пальцы, провёл ими по её нижней губе.

— Стол. Сейчас возьму твою жопу.

Он сдёрнул её вниз, поставил на ноги на мгновение, потом снова согнул через столешницу лицом вниз, раздвинул ягодицы. Плюнул на тугой вход, провёл головкой, надавил. Моника выдохнула длинно, сознательно расслабляясь. Он входил медленно, но без остановки — толстый ствол растягивал, жгло сладко и жёстко. Когда вошёл полностью, начал двигаться. Глубоко. Сильно. Рука в её волосах, вторая шлёпала по уже красной заднице.

— Спасибо… — выдавливала она между толчками. — Спасибо, что ебёшь меня в жопу… я твоя…

Оргазм накрыл её внезапно и мощно — тело задрожало, мышцы сжались вокруг его члена, она кричала его имя и снова «спасибо», пока волны трясли бёдра. Уоррик рычал, вбился ещё несколько раз до упора и кончил глубоко в неё — горячие толчки, заполняя. Моника чувствовала, как сперма пульсирует внутри, и продолжала дрожать, благодарная, разбитая, счастливая.

Он не дал ей выпрямиться по-настоящему. Вышел, развернул её и снова усадил на колени на пол прихожей. Связанные руки всё ещё за спиной. Член блестел её соками и его спермой, ещё полутвёрдый.

— Вылижи чисто. Языком. Всё.

Моника подалась вперёд и принялась лизать — медленно, тщательно, собирая каждую каплю с головки, со ствола, снизу. Солёный вкус, её собственный мускус, кожа под языком. Она чистила его, как учила когда-то, и внутри снова шевелилось горячее смирение. Уоррик сверху смотрел, а потом, когда член уже блестел от её слюны, положил ладонь ей на голову и начал нежно, почти ласково гладить волосы.

Пальцы скользили по прядям. Дыхание у обоих ещё неровное. Моника прижалась щекой к его бедру, всё ещё на коленях, связанная, с его спермой, медленно вытекающей из задницы, и чулками, съехавшими чуть ниже. Он молчал, но большой палец тёрся о её висок — и в этом жесте уже было что-то опасное, собственническое, незакрытое.

Она знала: это только начало. Он ещё не сказал, останется ли она на ночь. Ещё не достал остальные ремни. Ещё не решил, как именно будет ломать её гордость дальше. Напряжение висело в воздухе прихожей гуще, чем запах секса. Моника закрыла глаза и ждала следующего приказа, сердце колотилось о рёбра, а между ног уже снова тянуло пустотой, которую мог заполнить только он.

Он не убрал руку с её головы. Большой палец продолжал медленно водить по виску, пока Моника дышала ему в бедро, чувствуя, как сперма медленно вытекает из растянутой задницы и стекает по внутренней стороне чулка. Холод пола пробирал колени. Связанные запястья ныли приятной тупой болью. Она ждала.

— Встал, — сказал он наконец. Голос был ровный, почти спокойный.

Моника поднялась неуклюже, без рук. Уоррик развернул её лицом к стене прихожей, прижал грудью к прохладной штукатурке. Ладонь легла между лопаток.

— Не двигайся.

Он ушёл на несколько секунд. Она слышала, как открывается дверь в гостиную, лязг металла, шорох кожи. Когда он вернулся, в руках были широкие кожаные манжеты на лодыжки, длинный ремень и чёрный кляп с толстым резиновым шаром. Моника сглотнула. Между ног снова пульсировало — пусто, мокро, жадно.

Уоррик присел, закрепил манжеты на лодыжках поверх чулок, соединил их коротким ремнём так, что шагать можно было только мелкими шажками. Потом поднялся, сжал ей щёки пальцами.

— Открой.

Она открыла рот. Кляп вошёл плотно, растянул губы, придавил язык. Ремешки затянул туго за головой. Слюна сразу начала скапливаться. Моника замычала тихо — не от протеста, от облегчения. Говорить больше не нужно. Осталось только принимать.

Он взял её за связанные руки и повёл вглубь квартиры. Короткие шаги, каблуки цокали неровно. Гостиная была тёмной, только торшер у кресла. В центре — низкая широкая скамья с мягкой обивкой и кольцами по бокам. Уоррик наклонил её через неё лицом вниз, грудь и живот прижались к коже, задница торчала вверх, ноги врозь насколько позволял ремень. Запястья пристегнул к кольцам спереди. Она оказалась полностью открытой, неспособной сдвинуться.

— Смотри, — сказал он, обходя. — Тридцать два года, свой бизнес, и вот ты. Разъёбанная шлюха с моей спермой в жопе, кляпом во рту и мокрым влагалищем, которое уже снова просит. Три года врала себе. Теперь будешь честной.

Он достал из ящика у стены короткую плётку с широкими хвостами. Первый удар пришёлся по правой ягодице — резкий, жгучий. Моника всхлипнула через кляп. Второй — левая. Третий и четвёртый подряд, сильнее. Кожа горела, вспыхивала. Он чередовал ягодицы и верх бёдер, пока обе стороны не стали пунцовыми. Каждый удар отдавался в клиторе. Она толкалась назад навстречу, насколько могла.

Уоррик отложил плётку, провёл ладонью по горячей коже, сжал.

— Хорошая сука. Терпит. Просит ещё телом.

Он снял брюки полностью, остался в рубашке. Член уже снова твёрдый, толстый, блестящий от её слюны. Надавил головкой к мокрой щели и вошёл сразу до конца. Моника закричала в кляп — глухо, жадно. Он трахал жёстко, глубоко, бёдра шлёпали о красную задницу. Руки держали её за бёдра, пальцы впивались. Каждый толчок вбивал воздух из лёгких.

— Чья пизда, — рычал он. — Чья.

Она мычала, кивала, сжималась вокруг него. Он вытащил, плюнул ей между ягодиц ещё раз и снова вошёл в задний проход — уже легче, она была открыта и скользкая от предыдущего. Долбил сильно, без паузы. Свободной рукой нашарил клитор, тёр грубо кругами. Оргазм накрыл Монику волной — тело выгнулось, мышцы запульсировали, слюна текла по подбородку на обивку. Она дрожала долго, пока он не замедлился.

Он вышел, обошёл скамью, отстегнул кляп. Слюна тянулась нитями. Моника жадно глотнула воздух.

— Скажи, что хочешь дальше.

— Хочу твой хуй в горло, — прохрипела она. — Хочу, чтобы ты пользовался мной до конца. Оставь меня на ночь. Сломай. Я твоя.

Уоррик кивнул. Отстегнул запястья от колец, но не развязал их. Поднял её, поставил на колени перед собой на пол гостиной. Взял за волосы обеими руками и насадил рот на член. Глубоко. Моника приняла, горло сжалось, глаза защипало. Он держал, двигал её голову сам — медленно сначала, потом жёстче, до упора. Она давилась, слюна текла по подбородку и груди, но не отстранялась. Руки за спиной ныли. Колени горели. Она была именно там, где хотела быть три года.

Он вытащил, дал вдохнуть, снова засадил. Трахал рот так же, как раньше трахал пизду — собственнически, глубоко. Потом вытащил полностью, поднял её на ноги, развернул, согнул через спинку кресла. Связанные лодыжки не давали поставить ноги широко, но он раздвинул ягодицы сам и вошёл во влагалище снова. Один длинный толчок. Потом короткие, жёсткие, быстрые. Ладонь на затылке прижимала лицо к обивке.

— Кончи ещё раз. На мой хуй. Сейчас.

Моника кончила с криком, сжимаясь, бёдра дрожали неконтролируемо. Он продолжал долбить сквозь её оргазм, потом вытащил, развернул её на колени снова и кончил ей на лицо и грудь — густые горячие струи, попадали на губы, щёки, соски. Она высунула язык, ловила, глотала то, что попадало в рот.

Уоррик стоял над ней, дышал тяжело. Потом нагнулся, пальцем собрал сперму с её подбородка и засунул ей в рот.

— Глотай.

Она сглотнула.

Он развязал запястья. Кровь прилила с тупой болью. Разстегнул манжеты на лодыжках. Моника осталась на коленях, голая, в съехавших чулках, с красной задницей, испачканным лицом и трясущимися руками. Уоррик сел в кресло, всё ещё в расстёгнутой рубашке.

— Иди сюда.

Она доползла на коленях, положила голову ему на бедро. Он снова гладил волосы — медленно, тяжело, собственнически.

— Остаёшься. Ночь. Утро. Потом решу, как часто будешь возвращаться на колени. Бизнес свой не бросай. Но здесь ты — только это. Поняла?

— Да, — прошептала она. — Поняла. Спасибо.

Он поднял её, повёл в спальню. Там на широкой кровати уже лежали запасные ремни и мягкие верёвки. Уоррик уложил её на живот, привязал запястья к изголовью свободно, но надёжно — чтобы могла лежать, но не уйти. Накрыл пледом только до пояса. Сам лёг рядом, рука легла ей на поясницу, тяжёлая, горячая.

Свет он не включал. За окном город шумел далеко. Моника чувствовала пульсацию во всём теле — жжение на ягодицах, тянущую сладость внутри, вкус его на языке, тяжесть руки. Гордость, которую она принесла с собой в бордовом платье, лежала где-то в прихожей вместе с одеждой. Здесь осталась только она — возвращённая, использованная, нужная.

Уоррик ничего больше не говорил. Пальцы медленно гладили кожу над крестцом. Дыхание его выровнялось. Моника закрыла глаза. Между ними больше не было слов — только тепло его ладони, тихий гул крови в ушах и полная, тяжёлая тишина комнаты.