Снежная ночь в караоке: её первый черный любовник

Снег валил так густо, будто кто-то наверху опрокинул огромный мешок с сахаром. Надя стояла под козырьком караоке-бара «Снежный микрофон», отряхивала шапку и материлась шёпотом: ботинки уже промокли, колготки липли к икрам, а подруга Эстель опаздывала уже на двадцать минут. Внутри пахло жареным чесноком, дешёвым виски и чужим возбуждением — идеальная смесь для пятничного вечера.

Она протиснулась между столиками. На сцене орал пьяный мужик в свитере с оленями, фальшивя даже в припеве. Надя заказала горячий глинтвейн, села у стены и достала телефон. Сообщение от Эстель: «Застряла в пробке, бери столик на четверых, я беру Андре, а он — друга. Не бесись».

— Друга, — пробормотала Надя. — Конечно. Ещё одного белого айтишника с бородой.

Дверь распахнулась, впустив снежный вихрь и двух мужчин. Эстель влетелa первой — румяная, в короткой шубе, уже смеющаяся. За ней — Андре, высокий, светлокожий, с серьгой в ухе. А следом…

Надя забыла, как дышать.

Малик. Так его представили секундой позже. Тёмная кожа, широкие плечи, которые натягивали чёрный свитер, коротко стриженные волосы, белоснежная улыбка и глаза — карие, тёплые, наглые. Он снял куртку, и Надя увидела, как ткань обтянула грудь и руки. Между ног у него явно было… не скромно. Даже в джинсах.

— Это Надя, — прокричала Эстель через музыку. — Моя лучшая. Не кусается. Обычно.

Малик протянул руку. Ладонь огромная, сухая, тёплая. Когда он сжал её пальцы, Надя почувствовала, как ток пробежал от запястья прямо в низ живота.

— Малик, — сказал он низким голосом с лёгким акцентом. — Рад. Очень.

Они сели. Надя оказалась напротив него. Каждый раз, когда он поднимал бокал, мышцы предплечья перекатывались. Эстель уже визжала от какого-то мема, Андре заказал водку, а Надя пыталась не пялиться на губы Малика — полные, мягкие, такие, что хотелось сразу прикусить.

— Ты поёшь? — спросил он, наклонившись ближе. Запах его одеколона — дерево, кожа, что-то сладковатое — ударил в голову сильнее глинтвейна.

— Только в душе. И то соседи жалуются.

Он рассмеялся — гулко, откровенно.

— Тогда сегодня первая ночь. Снег снаружи, микрофон внутри. Идеально.

Эстель уже тащила Андре на сцену под «Careless Whisper». Надя осталась наедине с Маликом. Между ними лежала sticky-меню с песнями и недопитый глинтвейн.

— Ты всегда такая тихая? — спросил он.

— Нет. Просто… не ожидала.

— Чего?

Она сделала глоток, чувствуя, как горячее вино расползается по груди.

— Что Эстель притащит кого-то… такого.

Малик поднял бровь, улыбнулся шире.

— Чёрного?

Надя покраснела до ушей, но не отвела взгляд.

— Красивого. И огромного. И чтобы он смотрел так, будто уже представляет, как я выгляжу без этого свитера.

Он подался вперёд. Колени почти соприкоснулись под столом.

— А ты представляешь?

Сердце колотилось. Надя никогда не была с чёрным парнем. Все её бывшие — бледные, тонкие, с аккуратными членами и ещё более аккуратным сексом. А здесь сидел мужчина, от которого пахло опасностью и обещанием разъебать её до звёзд перед глазами.

— Представляю, — тихо сказала она. — Что у тебя под джинсами тяжело. И что ты знаешь, куда деть эти руки.

Малик тихо выругался по-английски, потом перешёл на русский, ломая слова с таким акцентом, что у Нади между ног стало мокро.

— Блядь. Ты сразу так?

— Снег идёт. Время короткое. Не вижу смысла юлить.

Он положил ладонь ей на бедро под столом. Тяжёлую, горячую. Пальцы легли высоко, почти у паха, поверх колготок. Надя вздрогнула, но не отодвинулась. Наоборот — чуть раздвинула колени.

— Хорошая девочка, — пробормотал он. — Эстель сказала, ты давно… как это… не трахалась?

— Полгода. И то быстро и грустно.

— Сегодня будет долго и весело. Если захочешь.

На сцене Эстель уже фальшивила во всю глотку, Андре пытался подпевать и одновременно лапать её за зад. Никто не смотрел на их столик. Малик провёл пальцами выше, нащупал край трусиков через тонкую ткань колготок. Надя тихо охнула в бокал.

— Мокрые уже? — спросил он почти дружелюбно, будто спрашивал про погоду.

— Заткнись.

— Не заткнусь. Хочу слышать.

Он нажал сильнее, круговыми движениями тёр клитор через слои ткани. Надя вцепилась в край стола. Ноги дрожали. В голове крутилось: «Я в караоке, вокруг люди, а огромный чёрный парень трогает меня под столом, и мне насрать».

— В туалет, — выдохнула она. — Сейчас.

Малик убрал руку, облизнул палец, будто пробуя соус.

— Я через минуту.

Надя встала на ватных ногах, прошлась мимо сцены, чувствуя, как трусики липнут к половым губам. В узком туалете пахло освежителем и чьими-то духами. Она вошла в кабинку, прислонилась лбом к двери и засунула руку себе между ног. Колготки были мокрые. Она порвала их ногтем у промежности — плевать, купит новые — и сунула два пальца в себя. Узко, горячо, скользко. Представила, как вместо пальцев входит толстый тёмный член Малика, как головка растягивает, как яйца шлёпают о её зад.

Дверь туалета скрипнула. Тяжёлые шаги.

— Надя?

— Занято, — сипло.

— Открой.

Она открыла. Малик вошёл, закрыл за собой, щёлкнул замком. Кабинка стала крошечной. Он возвышался над ней, заполнил собой всё пространство. Надя смотрела снизу вверх — на губы, на кадык, на выпуклость в джинсах, которая уже явно давила на молнию.

— Покажи, — сказал он.

Она задрала юбку. Порванные колготки, чёрные трусики, смещённые в сторону, блестящие от смазки бёдра.

Малик выругался снова, опустился на корточки так резко, что колени стукнулись о пол. Горячий язык лизнул её клитор сразу, без прелюдий. Надя вцепилась ему в голову, подавила стон ладонью. Он лизал жадно, широко, шумно — втягивал губы, проталкивал язык внутрь, шлёпал ладонью по ягодице.

— Сладкая… пизда… — бормотал он между облизываниями. — Белая, розовая, течёт мне на язык…

Надя могла только хныкать и толкаться бёдрами ему в рот. Он засунул толстый палец, потом второй, согнул их, нащупал точку, от которой у неё подкосились ноги. Третий палец — уже жжение, растяжение. Она никогда не брала сразу три.

— Малик… блядь… я сейчас…

— Давай. На мой язык. Хочу пить тебя.

Она кончила с дрожью, сдавленным криком, сжав его пальцы внутри. Смазка потекла ему по запястью. Он вылизал всё, встал, расстегнул джинсы. Тяжёлый тёмный член выпал наружу — толстый, с крупной головкой, венами, уже блестящий от предэякулята. Надя никогда не видела такого вживую. Она села на корточки сама, взяла его двумя руками, провела языком по нижней стороне от яиц до щели.

— Охуеть, — выдохнула она. — Он же… не влезет.

— Влезет. Медленно. И ты ещё попросишь глубже.

Она обхватила губами головку, пососала, стараясь взять больше. Челюсть ныла сразу. Малик держал её за волосы, но не давил — давал самой выбирать темп. Слюна стекала по подбородку, по его стволу, капала на пол. Он тихо постанывал, басом, и это было смешнее и горячее всего: такой огромный мужик тихо «ах» и «ещё» на ломаном русском.

— Достаточно, — сказал он хрипло, поднял её. — Не здесь. Хочу разложить тебя нормально. Увидеть лицо, когда войду.

Он заправил член обратно — с трудом, — поцеловал её мокрым, солёным поцелуем, вытер ей подбородок большим пальцем.

— Снег ещё идёт. У меня квартира в трёх кварталах. Или отель через дорогу. Ты решаешь.

Надя поправила юбку, чувствуя, как пальцы внутри всё ещё «остались» фантомом, как дырка пульсирует.

— А Эстель?

— Пусть поёт. Андре её развлечёт. Мы напишем, что ушли греться.

Она кивнула. Сердце колотилось где-то в горле. Первый чёрный любовник ждал за дверью кабинки, с членом, от которого уже ныло в животе от предвкушения, и с улыбкой, будто знал, что она сегодня кончит на нём минимум три раза и наутро будет ходить вразвалку.

Они вышли вместе. На сцене Эстель уже орала что-то про любовь и метель. Андре махнул рукой, будто понимая. Малик накинул на Надю свою куртку — она тонула в ней, — открыл дверь, и снег сразу залепил ресницы.

Улица была пустая, белая, тихая. Он взял её за руку, большим пальцем гладил костяшки.

— Ты дрожишь от холода или от того, что я сейчас сделаю с тобой?

Надя подняла лицо, снежинки таяли на губах.

— От обоих. И ещё от мысли, что ты вот так просто… появился. И уже был у меня во рту.

Малик наклонился, поцеловал её глубоко, прижал бёдрами к своему стояку прямо посреди тротуара.

— Это только начало, Надь. До утра ещё далеко. И я собираюсь трахать тебя медленно, потом жёстко, потом снова медленно, пока ты не забудешь, какого цвета были все твои предыдущие парни.

Она рассмеялась — нервно, возбуждённо, счастливо.

— Хвастун.

— Проверишь.

Они пошли по снегу. Где-то в кармане вибрировал телефон — наверняка Эстель. Надя не доставала. Перед ними светились окна отеля, а между ног всё ещё жгло от его пальцев и языка. Она не знала, как именно ляжет на кровать, как широко раздвинет ноги, как будет стонать его имя, когда толстая тёмная головка начнёт растягивать её. Но знала одно: эта снежная ночь только началась, и обратно в тихий одинокий секс она уже не вернётся.

Малик сжал её ладонь крепче, ускорил шаг.

— Быстрее. Пока я не толкнул тебя к ближайшей стене прямо здесь.

Надя ускорилась. Снег хрустел под ногами, сердце колотилось, а в голове крутилась одна мысль: сегодня она узнает, каково это — когда тебя полностью заполняет тот, кого она раньше видела только в порно, и когда юмор, похоть и первый раз смешиваются в одну горячую, мокрую, громкую ночь.

Снег хрустел под ботинками, будто кто-то рассыпал пачку чипсов на весь тротуар. Малик держал её за руку так крепко, будто боялся, что она вдруг раздумает и убежит обратно к фальшивящей Эстель. Надя то и дело поскальзывалась, и каждый раз он подхватывал её за талию, прижимая ближе. Под его курткой она чувствовала, как твёрдый ствол упирается ей в бедро сквозь джинсы — горячий, настойчивый, совершенно не стесняющийся своего существования.

— Ты реально тащишь меня в отель, как будто мы из плохого порно про метель, — хихикнула она, отряхивая снежинки с ресниц. — «Снежная ночь, первый чёрный, микрофон ещё тёплый».

Малик ухмыльнулся, и белые зубы сверкнули в уличном свете.

— А ты уже репетируешь стоны? Или просто нервничаешь, что не влезет?

— Заткнись. Влезет. Я растянулась на твоих пальцах, помнишь? Просто… он выглядит, как будто его регистрировали как отдельное транспортное средство.

Он рассмеялся басом, от которого у неё снова всё сжалось между ног. В отеле пахло хлоркой, кофе и чужими чулками. Ресепшн-девушка смотрела на них с вежливым безразличием, пока Малик выкладывал карту. Надя стояла рядом, чувствуя, как порванные колготки липнут к мокрым губам, и пыталась не думать, что у неё на лице до сих пор написано «только что кончила на языке незнакомца в туалете караоке».

— Номер на двоих, одну ночь, — сказал он по-русски с тем самым акцентом, от которого у Нади сразу вспомнился вкус его члена. — И побольше полотенец. Нам пригодится.

Девушка кивнула, не поднимая глаз. Лифт оказался крошечным, зеркальным, с приторной музыкой. Как только двери закрылись, Малик прижал её к стене, задрал куртку и юбку одним движением и сунул руку прямо в дыру в колготках. Два пальца снова скользнули внутрь — легко, мокро, жадно.

— Всё ещё течёт, — пробормотал он ей в шею. — Хорошая белая киска. Уже ждёт чёрный хуй.

Надя всхлипнула, обхватывая его за шею. Пальцы двигались быстро, мокро шлёпая, большой палец кружил по клитору. Она чувствовала себя грязной, восхитительной, совершенно готовой. Когда двери открылись на их этаже, она едва стояла. Он вытащил пальцы, облизнул их демонстративно и сунул ей в рот.

— Соси. Свой вкус. Запомни, как ты мокрая до того, как я тебя растяну.

Номер был обычным — кровать king-size, тусклый свет, окно в метель. Малик даже не включил верхний. Сбросил куртку, стянул свитер — и Надя забыла, как дышать. Тёмная кожа, широкая грудь с жёсткими сосками, пресс, который хотелось лизать, руки как у того, кто реально может держать её на весу. Он расстегнул джинсы, и член снова вывалился — толстый, тяжёлый, головка уже блестела. Надя села на край кровати и просто уставилась.

— Блядь, Малик. Он ещё и подрос?

— Он тебя увидел без трусиков почти. Конечно подрос. Раздевайся. Медленно. Хочу смотреть.

Она стянула свитер, потом лифчик. Груди были средние, с твёрдыми розовыми сосками, которые он сразу взял в рот, кусая и посасывая, пока она извивалась. Юбка полетела в угол, колготки он просто разорвал дальше — с громким треском. Трусики он стянул зубами, вдохнул запах и снова лизнул её вдоль всей щели.

— Сладкая… и уже открытая после туалета. Но всё равно узкая. Будешь ныть, когда войду.

— Ныть буду ты, — выдохнула она, — когда я тебя выжму досуха.

Он поднял её, уложил на спину, раздвинул ноги широко. Встал на колени между ними, провёл головкой по мокрым губам, вверх-вниз, размазывая смазку. Надя смотрела вниз — розовая киска, тёмная огромная головка, контраст такой яркий, что у неё закружилась голова. Он надавил. Головка вошла медленно, растягивая. Жжение, давление, ощущение, что сейчас разорвёт.

— Ах… сука… медленно…

— Дыши. Хорошая девочка. Смотри, как входит.

Она смотрела. Сантиметр за сантиметром тёмный ствол исчезал в ней. Вены, толщина, то, как губы обхватывали его. Когда вошёл до середины, она уже дрожала и тихо ругалась. Он остановился, дал привыкнуть, потом толкнулся глубже. Яйца шлёпнули о её зад. Надя вскрикнула — полно, туго, так глубоко, что казалось, он упирается куда-то в живот.

— Влез… блядь… влез…

— Говорил же. Теперь держись.

Он начал двигаться — медленно сначала, вынимая почти полностью и входя до конца. Каждый толчок выбивал из неё воздух и тихие «охуеть». Руки он заложил ей под колени, раздвинул ещё шире, смотрел, как её киска глотает его. Надя цеплялась за простыни, потом за его предплечья. Юмор куда-то делся, осталась только жажда.

— Жёстче, — выдохнула она. — Я не фарфоровая. Трахай уже нормально.

Малик ухмыльнулся, наклонился, поцеловал жёстко и начал долбить. Глубоко, сильно, шлёпанье кожи о кожу, мокрые звуки. Кровать скрипела. Она стонала громко, не сдерживаясь — плевать на соседей. Он менял угол, тёрся о клитор основанием, и через пару минут она кончила снова, сжав его так сильно, что он зашипел.

— Ещё, — потребовал он. — Не отпускай. Кончай на чёрном хуе, пока я не скажу.

Он перевернул её на живот, поднял зад, вошёл сзади одним движением. Теперь было ещё глубже. Ладони шлёпали по ягодицам — не больно, весело, собственнически. Он держал её за бёдра, вбивался, бормотал смесь английского и русского: «tight white pussy», «моя», «проси глубже». Надя просила. Кричала. Смеялась сквозь стоны, когда он сказал что-то про «микрофон теперь точно не нужен, ты и так орёшь во все октавы».

Потом он вытащил, перевернул снова, посадил сверху. Она опустилась сама, медленно насаживаясь, чувствуя, как стенки растягиваются заново. Качалась, опираясь на его грудь, смотрела, как тёмный член появляется и исчезает между её светлыми бёдрами. Он лапал её груди, щипал соски, потом обхватил за талию и начал подбрасывать снизу. Жёстко, глубоко. Третий оргазм накатила волной — она согнулась, затряслась, залила его живот.

Малик не кончил. Вытащил, всё ещё каменный, блестящий от неё. Положил её на бок, лег сзади, вошёл снова — Spoon-позицией, медленно, глубоко, целуя плечо.

— До утра далеко, — прошептал он. — Я ещё даже не начал тебя по-настоящему ебать. Хочу услышать, как ты просишь кончить тебе внутрь. Или на лицо. Или на эти красивые белые сиськи. Выбирай.

Надя дышала часто, вся мокрая, распахнутая, с пульсирующей дыркой, которая уже скучала по нему, едва он чуть вышел. Снег за окном валил всё гуще. Телефон где-то вибрировал — Эстель наверняка слала мемы. Надя не брала. Она повернула голову, поймала его губы, укусила.

— Внутрь, — сказала она хрипло. — Но не сейчас. Сначала ещё раз. И ещё. Хочу, чтобы утром я не могла нормально сесть, а ты рассказывал друзьям, какая я громкая.

Он вошёл до конца снова, медленно, дразня. Рука скользнула между ног, пальцы нашли клитор.

— Тогда держись, Надь. Снежная ночь только разогревается. И я собираюсь трахать тебя во всех позах, какие помню из порно и парочку, которые придумаю сам. Пока ты не забудешь не только цвет, но и имена всех предыдущих.

Она рассмеялась — низко, горячо, уже снова толкаясь навстречу. Член внутри был тяжёлым, горячим, идеально неправильным. За окном метель, в номере только их дыхание и мокрые звуки. Напряжение не отпускало — он ещё не кончил, она уже хотела четвёртый, а впереди была вся ночь, полная обещаний, шлепков, шуток про размер и того самого первого чёрного любовника, который явно не собирался отпускать её до рассвета.

Он толкнулся снова — медленно, до самого конца, и Надя выдохнула сквозь зубы, чувствуя, как стенки снова обхватывают его целиком. В этой позе spoons всё ощущалось иначе: глубже, интимнее, будто он не просто ебёт, а заползает внутрь насовсем. Его рука лежала у неё между ног, толстые пальцы кружили по клитору влажными кругами, пока бёдра двигались короткими жёсткими толчками. Снег за окном шуршал, как радиопомехи, а в номере пахло сексом, потом и её собственной смазкой.

— Ещё… вот так… — прошептала она, подаваясь назад. — Блядь, Малик, ты реально собираешься выебать из меня все воспоминания?

Он усмехнулся ей в шею, прикусил кожу.

— Не все. Только скучные. А эту ночь запомнишь навсегда. Особенно когда завтра будешь сидеть на совещании и ёрзать, потому что дырка всё ещё помнит форму.

Надя хихикнула — хрипло, сбивчиво — и тут же застонала, когда он ускорился. Шлёпанье кожи о кожу стало громче, мокрые звуки заполняли комнату. Он вытащил почти полностью, потёр головкой по припухшим губам, размазал по ним блестящую смесь, потом вошёл одним плавным движением снова. Надя вцепилась в его бедро сзади, ногти впились в тёмную кожу.

— Жёстче, — потребовала она. — Я уже не фарфор, я… ах… я мокрая дырка, которой нужен чёрный хуй до утра.

— Хорошая девочка, — прорычал он и перекатил её на живот. Подхватил под бёдра, заставил встать на колени, раком. Вошёл сзади сразу до яиц. Надя взвизгнула в подушку — растяжение снова обострилось, будто тело заново училось принимать его. Он начал долбить по-настоящему: глубоко, сильно, с влажными шлепками. Ладонь шлёпнула по ягодице — звонко, весело. Потом ещё. Красный след на белой коже смотрелся вызывающе.

— Смотри в зеркало, — приказал он, кивнув на шкаф напротив кровати. Надя подняла голову. В отражении: её раскрасневшееся лицо, открытый рот, груди, болтающиеся в такт, и за ней — тёмный мощный силуэт, который вбивал толстый член в розовую киску. Контраст бил по мозгам сильнее любого глинтвейна. Она кончила снова — коротко, судорожно, сжав его так, что Малик выругался по-английски и притормозил, давая ей отдышаться.

Но ненадолго. Он вытащил, перевернул на спину, закинул её ноги себе на плечи и вошёл под другим углом — ещё глубже, будто хотел достать до горла изнутри. Надя цеплялась за изголовье, стонала без стыда, смеялась сквозь всхлипы, когда он вдруг сказал:

— Если б в караоке был микрофон с функцией «запиши оргазм», мы бы сейчас возглавили чарты. «Снежная пизда, чёрный хуй, метель на бис».

— Заткнись и еби, — выдохнула она, но улыбка расползлась сама. Он наклонился, поцеловал жёстко, язык скользнул ей в рот, и одновременно ускорил темп. Кровать жалобно скрипела. Пот стекал по его груди на её живот. Она чувствовала каждую вену, каждую пульсацию. Четвёртый оргазм накрыл волной — она затряслась, залила простыни, и Малик наконец зашипел, вбиваясь до упора.

— Куда? — хрипло спросил он. — Внутрь? На лицо? На сиськи?

— Внутрь, — почти прокричала она. — Хочу чувствовать, как ты кончаешь глубоко. Заполни.

Он рыкнул, сделал несколько мощных толчков и разрядился — горячие густые струи плескались внутри, заполняли, текли по яичкам, когда он ещё пульсировал. Надя стонала от ощущения тепла, распирания, собственничества. Он не сразу вышел — остался в ней, тяжело дыша, целуя солёную кожу на плече.

— Охуеть, — пробормотал он. — Ты сжимаешь даже после. Жадная белая киска.

Надя рассмеялась слабо, ноги всё ещё дрожали у него на плечах.

— Сам виноват. Притащил сюда с такими обещаниями. Теперь терпи.

Он медленно выскользнул. Сперма потекла следом — густая, белая на тёмном члене и розовых губах. Малик провёл пальцами, собрал немного и сунул ей в рот. Она облизала, глядя ему в глаза.

— Вкусно, — соврала она с ухмылкой. — Но в следующий раз хочу на язык прямо из источника.

— В следующий… — он приподнял бровь. — Уже планируешь?

Она не ответила сразу. Встала на ватных ногах, пошла в душ — он последовал. Под горячими струями они снова прижались друг к другу. Малик намылил ей груди, живот, потом опустился на колени прямо в кабинке и вылизал свою же сперму из неё, шумно, жадно, пока она держалась за стены и снова кончала — уже пятый, тихий, дрожащий. Потом она опустилась сама, взяла в рот его полувозбуждённый член, пососала до полной твёрдости, чувствуя солёный вкус и свою смазку. Он поднял её, прижал спиной к мокрой плитке и вошёл стоя. Ноги обхватили его талию. Вода лилась по их телам, шлёпанье смешивалось с шумом душа. Он трахал медленнее, но глубже, целуя мокрые губы, бормоча:

— Ты орёшь даже под водой. Соседи подумают, что тут убийство. Или очень удачный караоке-баттл.

Надя куснула его за плечо, чтобы не заржать в голос.

— Пусть думают. Главное — не останавливайся.

Они кончили почти вместе: она — сжавшись вокруг него, он — снова внутрь, с низким стоном. Выбрались, упали на смятую кровать. Малик притянул её спиной к груди, накрыл одеялом. За окном метель не утихала. Телефон Нади снова завибрировал — она наконец глянула. Эстель: «Вы живы? Андре говорит, Малик опасный в хорошем смысле. Детали утром, сука!!!» Надя усмехнулась и отложила.

— Она потребует отчёт, — сказала она в темноту. — С графиками. «Глубина проникновения, количество оргазмов, процент растяжения».

Малик хмыкнул, пальцы лениво гладили её сосок.

— Скажи, что я поставил рекорд. И что ты ходить будешь как после скачек.

Они лежали, дыхание выравнивалось. Но тело Нади всё ещё пульсировало, дырка ныла сладко-пусто, будто скучала. Через полчаса она повернулась к нему лицом, провела ладонью по прессу вниз и обхватила снова наливающийся член.

— Ещё разок. Медленно. Хочу сверху. И чтобы ты рассказывал пошлые глупости, пока я скачу.

Он ухмыльнулся.

— Садись. Я весь твой микрофон на сегодня.

Она оседлала его, направила головку, медленно опустилась — снова жжение, снова полнота, снова этот восхитительный контраст тёмного ствола, исчезающего в ней. Качалась, опираясь руками на его грудь. Он держал её за бёдра, подбрасывал снизу, щипал соски, шутил про «снежную принцессу, которая села на чёрный трон» и «как же ты узкая даже после всего». Надя смеялась, стонала, двигалась быстрее. Шестой оргазм пришёл мягче, длиннее — она согнулась, прижалась лбом к его, и он кончил следом, заливая её изнутри в третий раз за ночь.

Потом тишина. Только их дыхание и далёкий гул ветра. Надя лежала на нём, размазанная, счастливая, с ляшками, в которых всё ещё ныло приятное напряжение. Малик гладил её спину большими ладонями.

— Утро близко, — сказал он тихо. — Снег, наверное, намело по колено. Хочешь завтрак в номер? Или сразу ещё один раунд «на прощание»?

Она подняла голову, посмотрела на него — на карие глаза, на белую улыбку, на губы, которые ещё недавно были у неё между ног.

— На прощание — обязательно. Но не насовсем.

Внутри уже крутилось. Не просто «ещё раз когда-нибудь». Конкретно. Через неделю снова пятница. Снова «Снежный микрофон». Эстель можно будет отвлечь на Андре, а она заранее снимет столик в углу, наденет ту же юбку — или вообще без колготок — и напишет Малику: «Караоке. Снег. Или отель сразу. Я уже мокрая от мысли». А потом, после, затащить его к себе домой. Показать свою кровать. Заставить трахать её у окна, пока соседи спят. Или в душе по утрам перед работой. Или даже — мысль кольнула жаром — на следующем корпоративе, если он согласится прийти «другом подруги». Она уже видела: короткая переписка днём, голосовые ночью, где он низким голосом с акцентом приказывает «раздвинь и покажи, как течёт в ожидании». И обязательно — ещё один раз в том туалете караоке, но уже без спешки, с полным входом, пока за дверью кто-то орёт баллады.

Надя улыбнулась в темноте, провела пальцем по его нижней губе.

— Слушай… в следующую пятницу. Снова караоке. Только в этот раз я выбираю песню. А ты… ты будешь стоять за кулисами и думать, как именно разложишь меня после. Или прямо во время — если найдём кабинку попросторнее. И без Эстель на этот раз. Только мы. Я уже придумала, в какой позе хочу кончить тебе на язык под «Careless Whisper». И как потом ты отвезёшь меня к себе, и мы не вылезем до воскресенья. Ты же не против повторить «первый раз»? Хотя теперь я уже не такая уж невинная белая киска.

Малик рассмеялся низко, обхватил её крепче, член дёрнулся у неё на животе с явным интересом.

— Против? Надь, я уже записываю в календарь. И беру запасные полотенца. И может, ошейник с колокольчиком — чисто для атмосферы метели. Ты моя снежная катастрофа. Приходи. Буду ждать с твёрдым приветом.

Она поцеловала его — глубоко, лениво, с обещанием — и почувствовала, как снова намокает. Ночь ещё не кончилась совсем. Он перекатил её под себя, вошёл медленно, почти нежно, и начал двигаться так, будто у них впереди не часы, а целая вечность snежных ночей. Надя стонала в его рот, уже планируя текст сообщения Эстель на утро: «Жива. Хожу вразвалку. Беру Малика в аренду на постоянку. Детали — за бутылкой. И да, он реально как отдельное транспортное средство. Рекомендую».

А сама в уме уже бронировала следующий номер. Или просто ключи от его квартиры. Потому что один раз — это знакомство. А второй — уже традиция. И она чётко знала: в следующую метель она снова будет стоять под козырьком, но уже не материться, а улыбаться, чувствуя, как между ног пульсирует предвкушение толстого тёмного члена и его ломаного русского «хорошая девочка». Снег будет валить, микрофон ждать, а она — уже его.